Александр Голубев: я боялся подвести князя Андрея
Александр Голубев, актер, чье имя давно ассоциируется с глубокими драматическими ролями, сегодня примеряет на себя судьбу одного из самых противоречивых правителей Руси Андрея Боголюбского. Реформатор. Строитель храмов. Тиран. Святой. Человек, который повернул вектор развития страны, заплатив за это собственной жизнью. Масштабный исторический сериал покажет телеканал «Россия». О той эпохе, о том, как трудно сквозь толщу лет разглядеть лицо человека, чьи решения эхом отзываются до сих пор, тайне смерти Боголюбского и ответственности за историческую память — в эксклюзивном интервью актера «ТН».
— Андрей Боголюбский — сложная историческая фигура: реформатор, строитель храмов, но и тиран, убитый в результате боярского заговора. Какую сторону князя вы решили раскрыть в первую очередь — святого или деспота?
— Реформатора. Для нас главной задачей было показать веру князя в его преобразования. Ведь он не просто переносил столицы Руси, строил крепости и храмы — он выстраивал новую государственность. В то время Русь была раздроблена. А Андрей Боголюбский увидел возможность объединить земли не силой, а идеей. Через веру, через культуру, через архитектуру. Это был человек, который мыслил категориями будущего и своими поступками изменил историю. Он понимал: чтобы страна выжила, ей нужен центр — не только географический, но и духовный. Сила оружия временна, сила идеи — вечна.
— В фильме показан эпизод переноса иконы Владимирской Богоматери из Киева во Владимир. Это был политический жест или глубоко личный акт веры для вашего героя?
— Мне кажется, это был акт веры. В летописях сказано: икона сама подала князю Андрею знак. В то время икона была не просто образом — это был символ духовного центра. Где икона, там и благословение, там и столица. Андрей привез Владимирскую икону из Киева, и она «остановилась» под Владимиром — летописцы описывают это как чудо. Князь воспринял это именно так: нужно что-то менять. Это не просто перенос святыни — это перенос сакрального центра Руси. Киев оставался древней столицей, но духовный и политический вектор начал смещаться на северо-восток. Для Андрея это был момент истины: не он выбирал место — место выбирало его.
— Вы готовились к роли, изучали летописи? Как пытались понять менталитет человека XII века, для которого граница между политикой и религией почти не существовала?
— Когда я начал углубляться в историю, то понял: летописи часто разнятся в деталях. Поэтому я нашел через знакомых хороших историков и консультировался с ними. Они помогали мне разобраться. Ведь для человека того времени вера была не отдельной сферой жизни — она пронизывала все: политику, войну, строительство, даже повседневные решения. Князь не мог разделить: «Это я делаю как политик, а это — как верующий». Для него это было единое целое. Понять это — значит понять эпоху. В XII веке человек не спрашивал: «Зачем?» — он спрашивал: «Во имя чего?»
Кадры из многосерийной драмы «Князь Андрей»
— Князь Андрей первым из русских правителей отказался от титула «князь Киевский» и сделал Владимир столицей. Как вы интерпретировали этот разрыв с Киевом — как предательство или как рождение новой государственности?
— Он посадил на Киев своего младшего брата, но от престола не отказывался. Когда он вынес святыни из Киева, вся Европа, и в первую очередь Византия, восприняли это однозначно. А в то время было правило: где находятся святыни, там и Центр. Он просто сказал: «Я здесь, святыни здесь, а вы там сами решайте». И все решили. Потихоньку, не спеша, все переменилось. Для нас сейчас кажется: уехал князь — и все изменилось. Но на самом деле это была не просто смена декораций. Это была перекройка самой ткани государства. Полноценная реформа страны, как я это вижу. Наверное, сработала и интуиция. Андрей понимал: то направление, куда движется его род, не совсем верное. Киев к тому времени уже не мог быть центром — слишком уязвим для степных кочевников, слишком далеко от новых торговых путей. Андрей выбрал Владимир — более защищенный, более перспективный. Это был стратегический выбор, который определил развитие России на столетия вперед. Он не разрушал старое — он создавал новое на его основе.
— Находите ли вы параллели с переносом столицы, как сделал Петр Первый, заложив Санкт-Петербург?
— У Петра I уже было свое видение развития государства, свои реформы — более прагматичные. И такого глобального геополитического поворота, как сделал князь Андрей, у Петра не было. Ведь Петр уже находился в парадигме развития России, которую наметил Андрей. Именно Андрей заложил фундамент — идею, что центр Руси может быть не там, где он был всегда. Петр развил эту идею, вывел страну на новый уровень, прорубил окно в Европу. Но без первого шага не было бы второго. Андрей Боголюбский впервые сказал: «Мы можем быть другими». Петр сказал: «Мы будем другими». Андрей зажег свечу в темноте, Петр превратил ее в маяк. Разница в масштабе, но не в сути. Оба понимали: чтобы изменить страну, нужно изменить ее центр — не только на карте, но и в сознании людей.
— В истории Боголюбского очень много белых пятен, включая мотивы убийства. Вы, как актер, как держали баланс между художественной вольностью и необходимостью следовать источникам?
— Если честно, то единственное, что известно о князе Андрее бесспорно, — это момент его кончины, как говорят историки. Та самая ночьперед трагедией. Описано даже примерное количество заговорщиков. Заговорщики не сразу убили Андрея, раненый князь потом спустился в подвалы и там принял смерть с молитвой, простив убийц. Вот это единственное, в чем сходятся все историки и летописи. Все остальное — исторический пазл, который нам надо было сложить. Финал в фильме близок к историческому. Остальное — больше художественное видение. Ведь летописи писались разными людьми, с разными целями. Кто-то оправдывал убийц, кто-то — князя. Наша задача — не выбрать одну версию, а показать человека в контексте эпохи. Эпохи, где заговоры были нормой, где власть держалась на личном авторитете, а не на институтах. Мы не стремились к документальной точности — мы стремились к человеческой правде.
— У вас в фильме сложный грим, тяжелый непривычный костюм. Легко ли было работать с такими визуальными метаморфозами?
— Я благодарен всем цехам съемочной группы. Без их участия этот образ бы не создался. Каждый цех исторически выверял детали: костюмеры, гримеры, художники. Когда я попадал в их работу — в костюм, в грим, в реквизит — то понимал: процентов 80 образа князя Андрея — это их труд. Я просто восхищен их работой! Они помогли мне ответить на многие вопросы — и душевные, и энергетические. Ведь костюм — это не просто ткань. Это портал в эпоху. Застегивая пуговицы, ты застегиваешь на себе время. Когда надеваешь княжеские одежды, чувствуешь вес этой истории. Не физический — метафорический. Ты начинаешь иначе двигаться, иначе говорить, иначе думать. Костюм не скрывает актера — он открывает персонажа.
— Когда вам прислали сценарий, когда вы открыли его в первый раз, какие были первые мысли?
— Я очень боялся не соответствовать замыслу режиссеров, продюсеров, авторов. Боялся подвести князя Андрея. Не скрою, до сих пор боюсь. А не подвел ли я? Как это оценят мои дети, близкие, зрители — я не знаю. Может, все будет замечательно. Может, герои будут органичны в кадре, а князь — приблизительно. Есть определенное волнение перед премьерой. Ведь Андрей Боголюбский — фигура, которая до сих пор вызывает споры у историков. Одни видят в нем тирана, другие — святого, третьи — реформатора. Как сыграть человека, которого даже ученые не могут однозначно оценить? Это настоящий вызов! Но именно такие вызовы и делают профессию интересной. Ты не играешь роль — ты ищешь человека за ролью. Я боялся не сыграть. А он, мне кажется, не боялся умереть.
— В фильме князь Андрей говорит на современном русском языке, а не на древнерусском диалекте. Это компромисс с зрителем или принципиальная позиция — что эмоции важнее лингвистической аутентичности?
— Мы сразу выбрали правила игры: говорим на понятном современном языке. Но в фильме присутствуют и другие языки — греческий, половецкий, молитва на церковнославянском. Ведь если бы мы говорили на реконструированном древнерусском, зритель просто не понял бы сути. А суть важнее формы. Главное — передать дух эпохи, а не ее фонетику. Язык — это мост между временами. Если мост слишком сложен, зритель не перейдет на другую сторону. Мы хотели, чтобы он перешел — и почувствовал то, что чувствовал князь Андрей.
— Некоторые историки критикуют современное кино за «очищение» прошлого — например, отсутствие показа рабства или жестоких обычаев. Где должна быть грань между уважением к зрителю и исторической честностью?
— Мне кажется, все зависит от формата повествования. Если мы говорим о том, что правитель должен быть жестким, тогда, наверное, нужно снимать кино в одном ракурсе. А если говорим о смыслах и важности решений правителя для страны — в другом. Зритель — сложный организм, с ним нужно аккуратно. Нельзя менять правила игры в середине путешествия. В нашем случае это драматическое кино о князе Андрее. Мы не хотим подсвечивать те методы, которыми он решал проблемы. Я уверен, они были жестокими — время было такое. Мы хотим сделать другие акценты: показать благотворные последствия его решений, соединить это с нашим временем. Но некоторые издержки того времени будут видны — без них было бы невозможно. Здесь мы не лукавим. Когда жестокость оправдана художественным ходом — мы ее показываем. Если нет — заливать экран кровью нет смысла. Ведь XII век — это не XXI. Судить людей прошлого мерками современности — значит не понимать историю. Но и оправдывать жестокость только «духом времени» — тоже неправильно. Истина, как всегда, где-то между крайностями. История не должна быть уроком страха — она должна быть уроком понимания.
— Российское историческое кино переживает возрождение, на экраны вышло много масштабных исторических фильмов. Это запрос зрителя на национальную идентичность или реакция на международную изоляцию индустрии?
— Мне кажется, это запрос на национальную идентичность. Ее нужно поддерживать, развивать, показывать. Влюблять зрителя в свою страну, в ее историю. Ведь история — это не просто набор дат и имен. Это культурный код, по которому живет народ. Когда мы снимаем кино об Андрее Боголюбском, мы не просто рассказываем о XII веке. Мы говорим о том, как формируется государство. Как человек может изменить ход истории. Это универсальные темы, актуальные в любую эпоху. И зритель это чувствует. Кино — это не зеркало прошлого. Это мост между прошлым и настоящим. И чем прочнее мост, тем дальше мы можем заглянуть — и в историю, и в себя.
— Мировое кино все чаще отказывается от «великих людей» в пользу историй простых людей. Готово ли российское кино рассказать историю Киевской Руси глазами ремесленника или крестьянина, а не князя?
— Я надеюсь, что готовы. Но здесь все упирается в саму историю. О фигурах вроде князя Андрея рассказать проще — их путь ярок и насыщен событиями. Если начинаешь придумывать историю обычного человека, есть риск уйти не в тот поворот и потерять ориентиры той эпохи. Когда мы снимаем «Князя Андрея», мы понимаем: это историческое кино. Если снимаем про вымышленного персонажа, вроде Робина Гуда, то исторический пласт того времени подсвечиваем меньше. Ведь о простых людях XII века мы знаем очень мало. Летописи писались князьями и монахами — для князей и монахов. Голос ремесленника, крестьянина, женщины почти не сохранился. Снимать про них — значит в значительной степени придумывать. Это не плохо, но это другой жанр. Историческая фантазия, а не реконструкция. Но я верю: однажды мы снимем кино, например, о том безымянном зодчем, который клал белый камень в стены владимирских храмов. Его имя стерлось — но его дело осталось.
— Онлайн-кинотеатры активно инвестируют в исторические проекты. Как вы оцениваете влияние этого формата на качество исторического кино — дает ли он свободу режиссеру или, наоборот, навязывает клиповую эстетику?
— Платформы часто более свободны в инструментах рассказа. Иногда у них чуть больше возможностей, нежели у телеканалов. Помогает ли это кино? Все зависит от продукта и команды. Я видел замечательные фильмы и на каналах, и на платформах. Видел и провальные проекты. Все зависит от сценария, режиссера, оператора, всей группы. Если вспомнить советское кино, где многое было сложно для высказывания, но люди с таким мастерством обходили любые барьеры цензуры — мы смотрим это кино до сих пор. Здесь все зависит от профессионализма и таланта команды. Формат — всего лишь инструмент. Важно, кто и как им пользуется. Историческое кино требует не только бюджета, но и знаний, и уважения к материалу. Это можно сделать и на большой площадке, и на маленькой. Главное — желание рассказать правду, а не просто развлечь. Правда не зависит от экрана — она зависит от сердца.
— Почему такой умный, прозорливый человек, который выделялся интеллектом среди своего окружения, допустил, что вокруг него оказалось так много предателей, которые хотели его смерти?
— Мне кажется, князь Андрей понимал: все, что мог, он для России сделал. У него погибли практически все дети на его глазах — это большая трагедия, которая, я уверен, сильно подломила его. Он понимал: дальнейшие шаги могут ослабить тот путь, который он выбрал. И мне кажется, он сознательно выбрал свою судьбу, чтобы уйти из жизни как воин. Ведь в XII веке власть держалась на личном авторитете. Когда авторитет ослабевает — появляются заговоры. Андрей это понимал. Он не был наивным. Но он выбрал путь реформ, а не путь страха. И за это заплатил. Это трагедия многих реформаторов — они меняют мир, но не успевают защитить себя от тех, кого эти изменения задевают. Реформатор обречен на одиночество. Он живет в будущем, а его убийцы — в прошлом.
— Может, он решил остаться в памяти мучеником?
— Вряд ли он планировал уйти как мученик, чтобы его канонизировали. Мне кажется, он просто дал почувствовать, что готов к такому исходу. И физически, и морально он понимал: пора передать власть преемнику. Ведь Андрей заложил фундамент, а Всеволод Большое Гнездо построил на нем здание. Без первого не было бы второго. Это преемственность, которая легла в основу развития российского государства. Иногда уход — это не поражение. Это завершение миссии.
— Но и простые люди, для которых он много сделал как правитель, его не защитили, отнеслись как минимум равнодушно.
— Этого мы не знаем. Кто отнесся? Люди во дворе? Летописи пишут по-разному. Кто-то отнесся иначе. Кто-то вышел с Владимирской иконой, как пишут историки, и сказал: «Люди, угомонитесь!». И они угомонились. Здесь больше мифов, чем фактов. Ведь в XII веке не было понятия «народ» в современном смысле. Были князья, бояре, дружинники, крестьяне — но они жили в разных мирах. Князь мог быть любим одним слоем общества и ненавидим другим. История сохранила голоса элиты — монахов, летописцев. Голос простых людей остался в тишине. Мы можем только догадываться, что они думали. Но, возможно, именно в этой тишине — самая честная оценка: не восторг, не ненависть, а память.
— Скажите, а вам самому в какой эпохе наиболее комфортно?
— Мой любимый период, конечно, Советский Союз. Я очень люблю это время, анализировать его, находить точки соприкосновения со своими персонажами. Ведь советская эпоха — это тоже время реформ, когда человек мог изменить свою судьбу и судьбу страны. В этом есть что-то общее с эпохой Андрея Боголюбского. Разные века, разные масштабы — но похожий вызов: как построить новое, не разрушив старое. Как изменить мир, оставаясь человеком. Эти вопросы не стареют. Поэтому историческое кино — это не про прошлое. Это про нас. Про то, кто мы и куда идем. Мы смотрим в прошлое не чтобы увидеть спины ушедших, а чтобы разглядеть в их глазах свое отражение. История — это зеркало, которое не врет.
Евгений НИКОЛАЕВ
Фото: Анна Цветкова/телеканал «Россия»
