Кирилл Жандаров: я боюсь не провала, а равнодушия
В сериале «Загляни ему в голову», премьера которого состоялась в эфире телеканала «Россия», герой Кирилла Жандарова доктор Лунин — человек, чей внутренний мир балансирует на грани, которую многие называют безумием. Сам актер признается: играть таких персонажей — вызов, который меняет тебя самого. Но Жандаров не из тех, кто ищет легких путей. Он работал с легендами российского театра — Виктюком, Любимовым, Чхеидзе. Отказался от съемок с Антонио Бандерасом ради спектакля в БДТ с Фрейндлих и Басилашвили — и ни разу не пожалел. Дома его ждет жена, которую он называет «своей совестью, мозгом и крыльями». В эксклюзивном интервью «ТН» — о театре на батутах, картонных ролях, фанатках, которые едва не сорвали свадьбу, и о том, почему быть лицом страны важнее, чем лежать на диване с пивом.
— Ваш герой, доктор Лунин в сериале «Загляни ему в голову», балансирует на грани гениальности и безумия. Это дар или проклятие?
— Расстройство личности — мне кажется, это всегда проклятие. Ведь гениальность и безумие — соседи по лестничной клетке. (Улыбается.) Иногда они заходят друг к другу в гости без стука. И только ты решаешь, открывать дверь или вызывать санитаров. Есть куча историй о подобных людях. И знаете, что? Очень многие зрители писали мне в комментариях: «Это кино про меня». Я, когда мы делали эту историю, совсем не об этом думал. А потом стал копаться. В медицине есть такое понятие, как «механизм психологической защиты» — он используется при некоторых видах шизофрении. И когда люди узнают себя в таком персонаже… это пугает. Но одновременно заставляет задуматься: где та грань, за которой наша «нормальность» превращается в диагноз? Думаю, каждый из нас иногда балансирует. Просто не все это признают.
Кадры из сериала «Загляни ему в голову»
— Вам удалось «заглянуть в голову» своему персонажу достаточно глубоко?
— Это было очень сложно. В один из съемочных день у нас бывало примерно по восемь разных субличностей Лунина — и нужно было погрузиться, чтобы они все отличались. Я даже помню сцену во втором сезоне, которая никак не шла. Я сидел, молчал, но внутренне уже «висел». А режиссер Лера Геннадьевна (Иванникова. — Прим. автора) — обожаю ее, у нее «котелок варит» лучше, чем у многих современных режиссеров, — подошла и сказала: «Дайте нам три минутки». Шепнула мне на ухо какие-то «волшебные слова». И все. Я сказал: «Заряжайте камеру, погнали».
— Что это были за слова?
— Триггер, настройка, пароль к моему подсознанию. Я никому не говорю, что она сказала. Но это был экспромт. Она вообще часто работает экспромтом — знает подход к актерам. Я видел такое и с Машей Валешной, и с Дашей Урсуляк, и с Владом Ветровым, и с Мишей Пореченковым. Она ищет к артистам специальные «крючки» — и попадает точно в цель. Ведь хороший режиссер — не тот, кто командует. А тот, кто знает, какую кнопку нажать, когда актер застрял. И нажимает ее точно даже с закрытыми глазами.
— Сразу согласились играть Лунина?
— Знаете, это была очень странная история. Когда только пошли слухи об этом проекте, мы снимали другой сериал — тоже с Лерой Геннадьевной и ее командой, в Твери, в мороз, в снег, с огромным количеством текста. Я был так вымотан, что, когда узнал про новый проект, сам начал предлагать ей других артистов. А потом Лера приехала расстроенная и говорит: «Нужно снять заявку — продюсеры просят». Я предложил: «Давайте в выходные рванем в Тверь, снимем все сами, заодно посмотрим дворик, где родился Михаил Круг». Мы собрали всех желающих — это получился такой субботник, где всем нам было в кайф. Через пару дней звонит продюсер Макс Королев: «Все, кто работал над заявкой, будут в проекте». Я опешил. «Дайте хоть почитать сценарий», — говорю. Вот так я туда попал. (Улыбается.) Иногда дорога возникает под ногами, когда ты просто делаешь дело, не думая о выгоде. И самое удивительное: ты предлагаешь других, а берут тебя. Наверное, потому что честность и готовность работать за просто так — лучшая визитка профессионала.
— Если доктор Лунин заглянул бы в вашу голову сейчас, что бы он там увидел?
— У меня все достаточно просто и конкретно. Сейчас — закончить озвучку и цветокоррекцию нашей комедии и будем пробовать продать ее в кинопрокат. Еще недавно у меня слетела большая работа, к которой я готовился два месяца. Международный проект, очень известный корейский режиссер — я не могу назвать имя, но это человек, которого я обожаю. К сожалению, я там не подошел по возрасту. Ничего страшного — подрасту, дождусь. (Улыбается.) А в остальном — работать, жить с семьей и получать удовольствие. И никакого хаоса. Может, я скучный? (Улыбается.) Но, мне кажется, в голове у нормального человека не должно быть вечного шторма. Шторм — это для ролей.
— Странные люди, как Лунин, вас притягивают или отталкивают?
— Очень настырные — отталкивают. А добродушные — почему нет? Странность странности рознь. Есть странность гениальная — как у того же Виктюка. А есть странность, за которой пустота. Я вторых боюсь. Они как колодец без дна — смотришь, а там темно и непонятно, зачем ты туда заглянул. Странность без содержания — это, я считаю, не индивидуальность. Это просто шум. Я шум не люблю, мне интересен сигнал.
— Вы признались, что предпочитаете сериалы полному метру, потому что «там есть время раскрыть персонажа». Это выбор таланта, которому нужна глубина, или компромисс с реальностью, где хороших ролей в большом кино просто не пишут?
— В полном метре ты — гость. В сериале — сосед. Гость должен ослепить, сосед — заинтересовать. Мне ближе соседство. Мне не так много предлагают полных метров. Сейчас выходит два — один мы делаем сами, второй делали друзья. Но за то время, что мы снимали, в этих ролях мне было… скучно, если честно. Я никак не мог уместить в своего персонажа всего, что хотел, в девяносто минут. Не хватало времени показать его живым, казалось, получается все картонным, пластиковым, карикатурным. Не знаю почему, но сейчас в полнометражном кино все стало каким-то плоским. Донести историю за полтора часа? Это как прочесть «Войну и мир» в пересказе для детей. Суть останется, а дух — нет. В сериале — другое. Ты можешь проследить за человеком: узнать его историю, его линию жизни, его сомнения. Это не компромисс. Это мой осознанный выбор формата, в котором можно дышать. А большой метр — он, знаете, как короткое платье: красиво, но не сядешь.
— Вы отказались от съемок с Антонио Бандерасом ради спектакля в БДТ с Алисой Фрейндлих и Олегом Басилашвили. Красивый и благородный шаг. Но не было потом мучительных сожалений — упустил шанс заявить о себе в Голливуде?
— Не скажу, что благородный. Просто выбор. Тогда я, честно говоря, немного мучился. А потом оценил — те минуты, которые я провел с Фрейндлих и Басилашвили, бесценны! У меня после этого еще были шансы — в итоге утверждали моих коллег. Саша Петров сыграл у Бессона в «Анне», Никита Ефремов — в «Тетрисе». Мне не было обидно. Они обошли по таланту — и это правильно. И я ни разу не пожалел. Я знаю: мое время придет. А если не придет — значит, я делал что-то не то. Для меня в таких ситуациях все просто: если роль твоя — она подождет. А если нет — значит, готовишься к другой. Но жалеть о том, что выбрал Фрейндлих вместо Бандераса? Это все равно, что жалеть, что поужинал с любимой бабушкой вместо того, чтобы пойти в ночной клуб. Бабушка — раз в жизни. Клубов будет много. Весь Голливуд не стоит одного вечера с человеком, на чьих спектаклях выросла страна. Это не патриотизм. Это понимание, что такое настоящая ценность.
— Вы — один из немногих, кто работал с легендами: Виктюком, Любимовым, Чхеидзе. Чьи творческие высказывания вам ближе?
— С каждым из них я находил что-то невероятное, сумасшедшее, что меняло мой внутренний камертон. Виктюк показал, что все может быть совсем по-другому — не так, как тебя учили. С Любимовым мы много говорили об опере, о Тито Гоби, о Франко Корелли, о Высоцком, о Золотухине. Это было погружение в другую эпоху. А Чхеидзе… один случай запомнился навсегда. Я набрался наглости и позвал Виктюка на свой спектакль, и от переизбытка чувств забыл забронировать ему место. Он пришел и устроил скандал: «Жандаров не оставил мне места!» И тогда Чхеидзе вышел сам и лично усадил коллегу на хорошее место. Потом сказал мне: «Кирилл, когда зовете такого человека, хотя бы предупреждайте». Еще помню, как он описывал его кредо: «Время неумолимо. Все пытаются прыгнуть выше крыши, надеть пакеты, раздеться под пакетами. А я не хочу идти за временем. Не хочу превращать театр в видео и соцсети. Я хочу разбирать судьбы персонажей, которые сидят за столом, — и чтобы зритель плакал. И менял что-то в своей жизни».
— Чем оно вас зацепило?
— Я тогда был молод и думал: «А почему бы и на роликах не выехать?» Сейчас понимаю: можно и на роликах. Но если за ними нет судьбы — это просто цирк. Великие режиссеры не учат тебя играть. Они учат тебя слышать — тишину, паузу, чужую боль. А остальное — техника.
— Кстати, о роликах. Вы, наверное, слышали про «Гамлета» с Юрой Борисовым на роликах и с бензопилой. Как относитесь к таким экспериментам?
— Я не смотрел спектакль. Но уверен, что если такие худруки, как Костя Хабенский, дают добро на такую постановку, — значит, там что-то есть. Мне кажется, это был театральный эксперимент. Насколько он удался — не знаю, не видел. А оценивать, не видя, — глупость. Вдруг там что-то гениальное?
— Но другой театральный мэтр Олег Меньшиков жестко раскритиковал этот спектакль.
— Я очень уважаю Олега Евгеньевича. Его мнение для меня значимо и авторитетно. Он тоже немножко «больной» этой темой — в хорошем смысле. Таких людей я люблю. Они не боятся говорить «нет», когда все вокруг говорят «да». Это тоже талант. Меньшиков, конечно, прав: «я так вижу» — не аргумент. Аргумент — чтобы мы, зрители, увидели то, что не видели раньше. А бензопила — это… просто бензопила.
— А как вы оцениваете другие веяния? Вот и Театр Виктюка уже переименовали. Это реалии или шаг не туда?
— Мне кажется, это ведет театр не туда. Но это мое мнение. Театр Виктюка был в свое время огромным прорывом! Настоящим театральным явлением. Я ничего о нем не знал, пока не попал туда. И для меня это стало шоком — ты не ходишь по сцене, ты летаешь. В прямом смысле. Мой первый спектакль там был на высоте девяти метров без страховки. Я тогда забыл весь текст и думал только: «Куда я попал? Что здесь происходит?» Нас же воспитывали на Александринке — серьезно, фундаментально. А тут — батуты, танцы, турники. Виктюк говорил: «Актеры должны быть подтянутыми!» Не как сейчас: некоторые выпускаются из театральных вузов, ложатся на диван, берут баночку пива и думают, что теперь они состоявшиеся артисты. Заняли место — и никто его не займет. Их будут назначать, они будут играть… Это не просто ошибка. Это фиаско, братан! И предательство профессии. Театр без дисциплины — это кружок самодеятельности. А артист, который не развивается, — это мебель. Дорогая, но мебель.
— Артист — лицо страны. Вы сами так говорите. Кто для вас сегодня такое лицо в России?
— В 90-е появилась целая плеяда талантов — Евгений Миронов, Владимир Машков, Сергей Безруков — потрясающие. Из молодого поколения — Ваня Янковский, Никита Кологривый. Я помню, был на площадке, когда туда забежала запыхавшаяся женщина и закричала: «Где Кологривый?! Мне он срочно нужен! Я ради него сюда приехала». Я был в шоке. (Улыбается.) Когда артист вызывает такую реакцию — значит, он сделал что-то важное. Не просто сыграл, а задел чувственные струны — это бесценно.
— На вас поклонники часто налетают?
— Про себя такого не скажу. Узнают часто — да, но всегда подходят спокойно.
— А как же история, когда фанатки, едва не сорвали вашу свадьбу с Надеждой Толубеевой?
— Свадьбу они в итоге не сорвали, но в какой-то момент жена влюбилась, и мы разошлись. Может, она подсознательно и помнила историю, что свадьбу хотели сорвать. Поэтому решила дальше не рисковать. (Улыбается.)
— Сейчас вы более терпеливо относитесь к фанатам, к таким проявлениям?
— Я выстроил с ними простые отношения: могу зайти в магазин, поболтать с продавщицей, с соседями — погулять с собаками, с колясками. И это будут разговоры, как у людей. Я не боюсь окружать себя теми, кто вне профессии. Кто-то знает, что я артист, но мы говорим о другом. Это важно — общаться на равных. Если ты звезда только для фанатов, но не можешь купить молоко без истерики, — ты не артист. Ты персонаж. А персонажи умирают, когда выключают камеру.
— Вы называете свою супругу Марию Валешину «своей совестью, мозгом и крыльями». А что осталось вам?
— У нас все на равных с ней. Утро провел с ребенком — потом Маша забирает. Потом я гуляю, потом она. Когда у нее театр — я с ребенком. Когда она на съемках — я с ребенком. И наоборот. Мы даже график строим так, чтобы быть согласованными. Иногда не снимаемся вообще, потому что надо побыть с семьей. После рождения ребенка год почти не работали — занимались только детьми. Вчера, к примеру, мне предложили хорошую работу за хорошие деньги, но Маша сказала: «Не надо, она тебя выбьет из графика». И я отказался. Не потому, что денег не нужно, а потому что она видит картину целиком. Я доверяю ей больше, чем себе. У нас нет разделения «мое — твое». У нас общее. И это, наверное, единственная форма счастья, которая работает. Я давно понял, что семья — это не про компромисс. Это оркестр, где каждый знает свою партию. А дирижер — тот, кто в данный момент не занят с ребенком.
— Вы часто отказываетесь от проектов?
— По молодости брал все подряд. Выжимал из себя сто процентов, даже когда режиссеры говорили: «Да забей, кто это будет смотреть?» А мне было обидно. Я думал: «Вы делаете то, что потом, возможно, кто-то пересмотрит. И мне не будет стыдно». И вот появились онлайн-платформы, люди начали заново смотреть эти фильмы. И я рад, что оказался прав. Олег Басилашвили однажды сказал: «Посмотрел такое говно! Кир, зачем ты там снимался? Но ты — молодец». Я ответил: «Олег Валерьянович, это моя работа. И свою работу я хочу делать хорошо». У нас есть женщина, которая каждое утро спускается в метро и сидит в кабинке — она делает свою работу хорошо. Почему я должен делать хуже? Мне правда никогда не было стыдно за то, что я делал в кадре. Только иногда корил себя за физическое состояние — один раз растолстел для роли и потом не мог похудеть три фильма подряд. Понял: больше никогда этого делать не буду. (Улыбается.) Единственное, чего я боюсь, — не провала. А равнодушия. Когда про тебя говорят: «Снялся и снялся». Это хуже любой критики.
— В чем секрет вашего внутреннего счастья? Что должно случиться, чтобы вы проснулись и сказали: «Я прожил не зря»?
— Я смотрю на детей, на жену — и радуюсь тому, что есть. Семья на первом месте. Все остальное — хобби, увлечения, работа. Да, хочется, чтобы твое кино смотрели, любили, восхищались. Но если завтра меня попросят выбирать между семьей и ролью — я выберу семью. Это не героизм. Это просто понимание того, что роль закончится, а дети останутся. И они будут помнить, был ли ты рядом или опять пропадал на съемках. Поэтому я счастлив уже сейчас. Просто иногда забываю об этом в суете. А потом останавливаюсь, смотрю — и вспоминаю, что счастье — это не финишная прямая. Это когда ты идешь по ней с теми, кого любишь. И даже если споткнешься — тебя подхватят. А не наградят за скорость.
Евгений Николаев
Фото: Марина Рязанцева, телеканал «Россия»
