Дарья Румянцева: понятой быть невозможно, а счастливой хочется быть
В третьем сезоне сериала «Дельфин» героиня Дарьи Румянцевой превращается из эмоциональной женщины в мудрого ученого, действующего тихо, но сильно. Сама актриса признается: этот путь — отражение ее собственного взросления. Ученица Льва Додина, она до сих пор иногда чувствует себя «маленькой» среди коллег, но уже режиссирует и продюсирует собственные проекты. В интервью — о том, как дельфины учат не злиться, почему «актреша» важнее «актрисы», зачем после спектакля оставаться в пустом театре и что океан лечит там, где бессильно все остальное. А еще — о том, что быть понятой невозможно, а быть счастливой — выбор каждого.
— В прошлых сезонах «Дельфина» Инна Бережная была более реактивной, эмоциональной. Теперь она становится большим ученым, действует обдуманнее, движется в сторону «тихой силы» и мудрости. Это эволюция или обретение покоя после периода борьбы?
— Я думаю, это просто период взросления и переосмысления, связанный с конкретными событиями ее жизни. Инна встретила человека, потеряла его, похоронила, потом простила и поняла, что есть вещи важнее гордости, внутренней боли и травмы,что любовь — главнее. Мне кажется, именно через такие события человек и взрослеет.
— А вы сами часто становитесь заложницей первых реакций? Насколько они бывают верными?
— Я эмоциональный человек, актриса. Когда была помоложе, мои реакции были очень стремительными и не всегда верными. Сейчас стараюсь так не делать — не реагировать молниеносно.
— В сериале ваша героиня много общается с дельфинами. Говорят, они обладают особенным разумом и прекрасно чувствуют людей. Вы это ощущали?
— Да. Дельфины очень разумные и очень добрые существа. Мне кажется, они могли бы дать нам прекрасный пример коммуникации: в них практически нет агрессии, и от общения с ними остается радость. Это то, что я наблюдала во время работы.
— Режиссер сериала Григорий Жихаревич создал на площадке атмосферу свободы, вы много импровизировали. Бывало, что импровизация заводила в дебри?
— Дебри — это когда ты не знаешь поля, леса и пути. А когда отношения выстроены, герои понятны и команда знает, куда движется, дебрей уже нет. Возникают, наоборот, более тонкие и чувствительные вещи. Например, мы с Сергеем Жарковым поняли, что в этом сезоне у наших героев получилась почти бесконфликтная линия, и сами попросили, чтобы конфликт появился и не разрешался слишком быстро. Мне вообще кажется, что в жизни не бывает настоящей близости без конфликтов. Если люди действительно любят друг друга, они неизбежно сталкиваются, задевают друг друга, что-то выясняют. Вопрос не в том, чтобы никогда не конфликтовать, а в том, что мы с этим конфликтом делаем.
— Вы за импровизацию или за точный план?
— Импровизация и дебри — разные вещи. Я, конечно, за импровизацию и свободу в творчестве — и в кино, и в театре. В театре мы часто ограничены текстом, например Чехова: импровизировать можно вокруг текста, не меняя его. И это очень интересно. Я вообще из школы, где не бывает одинаковых спектаклей.
— Лев Додин когда-то сказал о вас: «Даша сможет, взрослея, сохранить и юность, и свою серьезность. Серьезность не просто актрисы, а человека, который интересуется жизнью». Вы сохранили эту серьезность?
— Это не мне судить. Но я не думаю, что мой путь кардинально изменился: мне по-прежнему очень интересно изучать жизнь, людей, отношения, причинно-следственные связи. Я все время продолжаю учиться. Для меня серьезность здесь — это глубина изучения. Знание вообще освобождает от страха: чаще всего мы боимся того, чего не знаем. Поэтому детальное изучение любого предмета очень помогает и в работе, и в жизни.
— Вы были самой младшей на курсе. Это было сложно?
— Безусловно. Мои однокурсники до сих пор думают, что я маленькая, хотя мне уже сорок. (Улыбается.) И когда я прихожу в театр, там ко мне тоже во многом относятся как к Даше, которую знали совсем юной. Получается забавно: в одном месте ты художественный руководитель Дарья Евгеньевна, на площадке — актриса Дарья Румянцева, а в театре — все еще Даша. Когда я училась, надо мной много подшучивали, я действительно очень многого не знала. Но у меня было огромное стремление к знаниям. И статус «самой маленькой» давал прекрасное право задавать вопросы. Мне никогда не было стыдно признаться, что я чего-то не знаю. Я очень хорошо запомнила один случай с моим педагогом Валерием Николаевичем Галендеевым. Мы были на гастролях и пошли в музей. Он остановился перед небольшой картиной и был совершенно потрясен ею, а я вообще не понимала, почему.Все остальные постояли и пошли дальше, а я спросила: «Валерий Николаевич, а что здесь такого?» И он сказал примерно: вот все ушли и не узнают, а тебе я расскажу. Он объяснил, что именно увидел в этой работе, и через его знание я тоже смогла это увидеть. Я запомнила это на всю жизнь. С тех пор спрашиваю.
— А когда вопросы задают вам — молодые коллеги, участники ваших проектов?
— Конечно, я готова отвечать. Иногда даже стараюсь предвосхищать вопросы, потому что знаю, как бывает трудно их задать. Если это вопрос о роли, свете, настроении, о том, что мы хотим передать действием, я могу говорить часами. Другое дело — некоторые организационные или этические вещи: там иногда действительно возникает ощущение, что профессионалам не все должно требовать отдельного объяснения.
— Вы называли себя «актрешей», а не актрисой. Что это значит?
— Актрисой я себя, конечно, называю. А «актреша» появилась в мой такой панковский период, лет в двадцать четыре. Меня тогда немного пугала сама значительность формулировки «академическая актриса». На гастролях я видела огромные гримерки, заполненные афишами, фотографиями, какими-то пыльными артефактами, и очень боялась, что когда-нибудь таким станет и мой гримерный столик. Мне хотелось как можно дольше сохранить собственную легкость и сбивать с себя эту значимость. Поэтому я и говорила: не актриса, а актреша.
— Вы говорили, что с миром не нужно бороться. Что вы имеете в виду?
— Я действительно думаю, что мир во многом творится из нашего собственного состояния. Если мы настроили фильтр видеть только темное, мы будем видеть темное. А когда мы счастливы или влюблены, мир вдруг становится ярче, люди красивее. Мне кажется, состояние счастья и радости важно поддерживать, потому что тогда меньше желания вымещать на другом свою боль, обиду, раздражение. Для меня самое важное — распространять из себя свет и любовь. Ты ведь тоже часть мира, и если борешься с миром, то в каком-то смысле борешься с собой.
— Но такая позиция может казаться уязвимой. Что происходит, когда вас пытаются обидеть?
— Когда такое происходит с близкими людьми, мне бывает очень больно. Я сильно расстраиваюсь, иногда это даже демотивирует. Но злобы и желания отомстить у меня не возникает — и этому я очень рада. Я долго работала над тем, чтобы убрать молниеносную реакцию в тот момент, когда страдает эго. Наверное, это и есть для меня взросление: не делать первую боль своим окончательным ответом.
— Помимо МДТ вы много работали в современных, камерных, экспериментальных проектах. Зачем вам разные формы?
— Мне кажется, одно всегда дополняет другое. Мне очень интересно открывать и развивать разные формы, искать их синтез и понимать, каким образом можно еще точнее быть проводником смыслов и чувств. Мне важно говорить о больших вещах и в том числе о том, что мир не опасен. Я не могу сказать, что какой-то путь уже «прошла». Я продолжаю в нем двигаться.
— «Пушкин. Опыты» — следующий этап этого движения?
— Это вообще моя давняя мечта — она со мной с семнадцати лет. Для меня «Пушкин. Опыты» стал очень мощным расширением и очень быстрым взрослением: переходом из довольно детской позиции в серьезную, взрослую, ответственную роль, когда от тебя зависит судьба проекта, большого количества людей, их психологическая безопасность и возможность раскрыться. Я там не играю — впервые смотрю на процесс со стороны как художественный руководитель, продюсер и режиссер. И огромная ценность проекта для меня в сотворчестве: собралась большая команда очень серьезных художников, актеров, хореографов, танцовщиков, музыкантов, видеохудожников. Это попытка создания нового языка. В чем-то нам это удалось, но мне кажется, мы только в начале пути. А моя внутренняя актреша, конечно, страшно страдает, что не выходит на сцену. Поэтому я уже думаю, как в следующем этапе сохранить целостность и взгляд снаружи и при этом самой войти внутрь пространства действия.
— Что для вас значит «новый язык» в работе с Пушкиным?
— Пушкина невозможно «перекопать» — он абсолютный гений, и все темы, о которых он говорит, актуальны сейчас. Мне интересно, как этот язык может быть услышан сегодня.Мы пробуем соединять разные способы существования искусства — театр, движение, музыку, видеоарт, кино, пространство, природу — и смотреть, что рождается из взаимодействия всех со всеми. Для меня это и есть поиск нового языка.
— Правда, что после спектакля вы обычно уходите из театра позже всех?
— Да, практически всегда — независимо от того, хорошо, по моему ощущению, прошел спектакль или плохо. Когда я постоянно служила в театре, я и приходила рано, и уходила позже всех; иногда охранник уже приходил и говорил: «Пора домой». Я не знаю, почему так. Наверное, мне нравится не торопиться. В нашей жизни это вообще редкая возможность — после спектакля замедлиться, подумать, проанализировать. А если роль эмоционально тяжелая, нужно еще успеть из нее выйти и оставить ее в театре.
— В роль сложнее войти или выйти из нее?
— Все зависит от роли. Есть персонажи, которые близки моей идентичности, и входить в них довольно легко. А были роли, где это совсем иначе. Я играла очень неприятную, не романтизированную убийцу — мне было тяжело и входить в эту роль, и выходить, после спектакля я плохо себя чувствовала. Но она сильно расширила мою актерскую палитру. Была Олеся — лесная ведьма, почти звереныш, и к ней я начинала готовиться с утра, работала с пластикой, могла поехать в лес. Когда спектаклей очень много, актерский аппарат становится натренированным, ты быстро входишь и выходишь, но у этого есть обратная сторона — эмоциональное выгорание. Я вообще очень жадная до работы и ролей, поэтому мне приходится учиться вовремя включать ограничители.
— У вас есть ритуал перед спектаклем?
— В МДТ перед спектаклем обязательно есть разминки — голосовые, телесные, психологические, вокальные, самые разные. Для некоторых спектаклей это полчаса, для некоторых — гораздо дольше. Важно ведь не только самому настроить актерский аппарат: спектакль играет целая команда, и всем нужно сонастроиться именно сегодня, со всем, что каждый принес с собой в этот день. Это настолько вошло в привычку, что даже в театре, где такой системы нет, я все равно разминаюсь сама. И в «Пушкине. Опыты» я тоже настаиваю на общей разминке, саундчеке, прохождении тех сцен, в которых есть вопросы.
— А юмор вам легко дается?
— Мне очень нравится трагикомедия — это близкий мне жанр. В «Пушкине. Опыты» много клоунады, и это один из важных векторов проекта. Я бы сказала, что высокая комедия и клоунада — очень сложные жанры: там еще выше концентрация смыслов и гораздо больше скорость их передачи. Заставить человека смеяться вообще непросто.
— В начале карьеры вы были брюнеткой, а потом стали блондинкой. Как произошла эта перемена?
— Я была довольно резким, непримиримым подростком, и внешний образ был такой же — темный, острый, «как бритва». Однажды у подруги в Москве я ради шутки примерила белый парик и неожиданно увидела, как интересно светлые волосы работают с карими глазами. Потом заметила похожий прием уТимаБертона — светлые волосы и брови очень сильно акцентируют глаза. Я решила попробовать, но делала это очень постепенно: месяц за месяцем становилась чуть светлее. Года за три из брюнетки сначала стала рыжей, потом блондинкой. И оказалось, что этот образ многое изменил и в профессии: я действительно стала гораздо больше сниматься.
— При такой нагрузке как вы восстанавливаетесь?
— Раньше я много лет вообще не отдыхала, потому что не воспринимала свою жизнь как работу: театр, кино, эксперименты — для меня это была смена деятельности. Когда я окончила академию, родители хотели подарить мне отпуск, а я попросила деньги и потратила их на английский. Сейчас я очень люблю проводить время с семьей и друзьями — теплый круг меня невероятно заряжает. Но сильнее всего меня восстанавливает океан. Именно океан. Я вообще стараюсь быть рядом с водой: живу в Петербурге, езжу на залив. Но у океана другой масштаб. Даже в очень сильном истощении он может меня полностью восстановить — особенно в молчании, без коммуникаций.
— И последний вопрос: что для вас сейчас важнее — быть счастливой или быть понятой?
— Понятой быть невозможно. Никогда.Это утопия — никто не поймет тебя ровно так, как ты хотел бы быть понятым. И я, если честно, никогда не ставила перед собой такой цели. А счастливой хочется быть. Мне кажется, это выбор, который мы снова и снова делаем в самых разных обстоятельствах. Я — за счастье и радость. За то, чтобы распространять любовь и напоминать себе об этом. И ничего не бояться.
Евгений НИКОЛАЕВ
Фото: Оксана Ивлева, PR НТВ
