Лукерья Ильяшенко: хочу, чтобы рядом был человек, который всецело меня поддерживает
Лукерья Ильяшенко не ищет одобрения — ни зрителей, ни коллег. Рано потеряв отца и пройдя через балетный ад, она научилась быть для себя главным человеком. В интервью актриса объясняет, почему полностью на стороне своей героини из сериала «Тверская», отказавшейся от любви ради себя, как скромность оказалась ловушкой, а профессионализм — не талантом, а уважением к другим, и зачем на самом деле «гнуть свою линию».
— В предыдущем сезоне «Тверской» на канале НТВ ваша героиня Луиза делает непростой выбор — остается в Москве, отказываясь ехать за своей любовью — Соболевым в Новосибирск. Вы ее в этом понимаете?
— Понимаю как никто другой. Луиза не из тех женщин, кто согласится на вторые роли. Да, она блестящий адвокат — сильная, успешная, привыкшая побеждать. Но дело даже не в амбициях. Самое главное — она понимает, что Соболев адреналино-зависимый человек, и его работа всегда будет на первом месте. А она хочет, чтобы он был одержим ею, и предлагала выход: найти другую должность, где «папа поможет», построить безопасную жизнь. Но он отказался, потому что его профессия — это единственная подлинная страсть. И тогда Луиза выбирает себя. Не из эгоизма, а из инстинкта самосохранения. Потому что остаться с человеком, который никогда не поставит тебя на первое место — значит, каждый день совершать медленное самоубийство.
— А как же любовь?
— Любовь не требует жертв, она требует взаимности. Если ты единственный, кто готов жертвовать, — это не любовь, это токсичная зависимость.
— Где тогда заканчивается Луиза и начинаетесь вы?
— Во мне довольно много здравого смысла и инстинкта самосохранения. Как бы это ни было больно, ты делаешь выбор в пользу себя. В этом плане я Луизу полностью поддерживаю. Когда я была моложе, у меня часто побеждало сердце: «Лишь бы милый рядом». Сейчас — разум. Наверное, повзрослела. А взросление — это когда ты перестаешь спасать тех, кто не хочет быть спасенным. И начинаешь спасать себя. Я отношусь к поколению людей, которые начали активно пользоваться услугами психолога. На каждом приеме я слышу: «Кого выберешь — себя или другого человека, чтобы он был, а ты при этом страдала? Ты у себя должна быть на первом месте». Это взрослая позиция. Она не всегда справедлива, но она честная.
— В новом сезоне Луиза вынуждена разбираться не только в чужих делах, но и в собственных чувствах. Соболев возвращается с невестой. Любовный треугольник, отец попадает под подозрение — Луиза «вывезет» такие пертурбации?
— Вывезет, но с ментальными потерями. Соболев для нее — незаживающая рана, она ревнует его к этой девочке. Но в какой-то момент она делает выбор. Встречается с ней и говорит прямо: «Я отдаю тебе Соболева. Он твой». Она не хочет быть собакой на сене. Понимает: тайные встречи по углам ни к чему не приведут. У нее самой есть жених — хороший человек, зачем ему врать? Этим волевым решением она пытается спасти всех. Говорит, что с Соболевым у нее только рабочие отношения. Это поступок невероятной зрелости — отпустить, когда внутри все горит. Я ее понимаю. Иногда самое сильное, что ты можешь сделать, — это отпустить. Не потому что ты перестал любить. А потому что ты перестал разрушать себя этой любовью.
— Вы говорили, что самая ценная похвала для вас была бы от отца. И что вы до сих пор чувствуете нехватку этой поддержки. Вы сейчас работаете для зрителей, для себя или все еще для того папы, чье присутствие заставляло вас занимать призовые места в танцевальных конкурсах?
— Папы не стало, когда мне было десять лет. И это был сильный удар. Я, конечно, не нахожусь в той парадигме, думая, что он где-то на небесах сидит и смотрит на мой успех. Нет! Мой отец был очень теплым, любящим человеком на контрасте с матерью. И для меня идеальная модель мужчины до сих пор — это он: теплый, дающий, залюбливающий. Я бы очень хотела, чтобы в моей жизни был человек, который меня так всецело поддерживает. Который бы говорил: «Делай! У тебя обязательно все получится. Фигачь! Иди дальше! Ты самая крутая». Когда ты теряешь отца в детстве, ты теряешь не просто человека. Ты теряешь опору, голос, который говорил тебе: «Ты можешь все!» И потом ты всю жизнь учишься говорить это себе самой. Это самое трудное в жизни.
— Отец —прекрасный художник — не увидел в вас продолжателя своего дела. Не жалеете, что не пошли по его стопам?
— Не жалею. Я часто вспоминаю историю, когда мама говорила отцу: «Она в тебя, тоже хорошо рисует». А он поставил передо мной медведя, дал карандаш, листок и сказал: «Рисуй». Я нарисовала какую-то примитивную картинку, как в той песне: точка, точка, запятая — вышла рожица смешная. Он показал рисунок маме и сказал: «Понимаешь, дело не в рисунке. Если бы она зациклилась и два дня пыталась рисовать медведя как умела, то да — можно было бы отдавать в художественную школу. А если этого не случилось — то это не ее. Не надо». Это очень крутая штука! Я много позже поняла, что самое важное решение — вовремя остановиться. Не потому что ты слабый. А потому что ты понимаешь: этот путь ведет не туда. И выбираешь другой. У меня так было с балетом. Я долго шла к своей цели — стать прима-балериной.Но поняла только в 21 год: у меня травмы, я недостаточно одарена. Можно было остаться в кордебалете. Но балетный коллектив — это самое токсичное, что может быть! Говорят, что театр токсичный, но нет. Вот балетные артисты — это прям «твою мать»! (Улыбается.) Наступила тяжелая депрессия. Раньше у меня всегда была четкая, понятная цель, а потом она внезапно исчезла. Я оказалась абсолютно потерянной. Именно тогда я выстрадала и осознала: это не мое поражение. Просто этот путь — не мой. Нужно принять это как данность и больше не тратить свое время.
— Вас называют актрисой с «ярко отрицательной харизмой». Мешает ли эта харизма вам в жизни?
— Знаю, что некоторые люди меня просто боятся. (Улыбается.) Моя подруга-гример как-то призналась: «Когда мы узнали, что ты придешь на проект, мы все тебя боялись. Всем казалось, что ты страшная сука». (Улыбается.) А у меня просто такое лицо. Я разве в этом виновата, что у меня такая внешность? На самом деле я — божий одуванчик, мягкая и пушистая. (Улыбается.) Но мне пришлось работать с психологом, чтобы уметь за себя постоять, отстаивать свои границы и перестать быть удобной для всех. И знаете, когда тебя боятся или недолюбливают, — это даже бодрит. Я больше не кланяюсь каждому встречному с мольбой: «Пожалуйста, полюбите меня».Мне нормально и так. В тот момент, когда ты перестаешь пытаться нравиться всем подряд, ты становишься свободной. Правда, эта свобода очень не нравится тем, кто привык тобой пользоваться.
— Вы даже провели эксперимент: два месяца специально не пытались никому нравиться. Что было самым сложным за это?
— Сложно перестать пытаться выставить себя лучше, умнее, эрудированнее, обаятельнее, чем ты есть на самом деле. Я дала себе наказ: если вижу, что мне что-то не нравится — например, грим, макияж, одежда, — я об этом говорю. Но недавно снова наступила на эти грабли. Пришла на фотосъемку к потрясающему фотографу. Гример сделала макияж,а я сразу поняла — это полная «шляпа». Но мы так хорошо общались, я подумала: «Наверное, она знает, что делает». Скрепя сердцем ничего не сказала. Что в итоге? Я даже не хочу открывать эти фотографии, настолько все плохо. И зачем хотела показаться хорошей? Сейчас сижу и плачу. И все из-за своей дурацкой черты…
— Это называется тактичность и хорошее воспитание.
— Нет! Это неумение доносить свою позицию. Мама часто повторяла: «Скромность украшает». Был такой замечательный лозунг в СССР. Но нет! Это ловушка. Скромность украшает только тогда, когда ты уже все сказал и сделал. А до этого она просто мешает тебе быть услышанной. Если ты знаешь, как лучше, скажи!
— Мама, наверное, свои слова уже много раз обратно взяла?
— Нет. Этот человек никогда не забирает своих слов обратно. Но это отдельный разговор.
— У вас редкое имя. В детстве вас дразнили?
— Все дети злые — это не секрет. И как только меня не дразнили. Помню, папа за меня один раз заступился. Меня какой-то мальчик обозвал, толкнул, я пришла, плачу, а папа спросил: «Где он живет? Пошли». Мы пришли, мальчик вышел, папа взял его за ухо и спросил: «Луша, как ему перед тобой извиниться?» Я сказала: «Вставай на колени!» И он встал! Потом этот мальчик долго держался от меня подальше. (Улыбается.) Почему-то этот случай всплыл сейчас в памяти. Наверное, когда за тебя заступается отец — ты запоминаешь это на всю жизнь. Ты понимаешь: ты не одна. Что бы ни случилось — за тобой стоит кто-то большой и сильный. Наверное, поживи он подольше, и моя жизнь была бы другой. Раньше я стеснялась своего имени, но сейчас понимаю, что имя — некий маркер человека. Мне повезло, что я актриса и меня зовут Лукерья. И я своим именем горжусь!
— Вы как-то сделали вывод: «Актер — это кусок пластилина». Это разочарование или принятие реальности?
— С хорошим режиссером — да, это работает. Актер — пластилин. Но бывают проекты, где в сценарии в слове из трех букв две ошибки. И приходит режиссер на площадку, совершенно некомпетентным: он не понимает ни природы актерской игры, ни логики трансформации персонажа — почему герой должен входить в сцену одним, а выходить другим. Манера существования в кадре для него тоже остается загадкой.В итоге один актер в гипер наигрыше, второй играет излишне камерно — на тоненьком «подсурдинку», очень документальненько, а третий вообще пришел «бабок» подзаработать и между дублями переписывается с бабами. В такие моменты хорошо понимаешь, что профессионализм — это когда все четко знают свою роль и играют в унисон. Когда кто-то выпадает — ансамбль распадается. И тогда тот, кто что-то умеет, вынужден играть за всех. Это истощает. Конечно, если человек не умеет, не приспособлен, ему лень или он бездарен — ему надо помогать. И тогда вместо того, чтобы быть «куском пластилина» в руках мастера, приходится лезть не в свое дело. А я терпеть не могу лезть не в свое дело! И ненавижу дилетантов. Но в последнее время мне стало казаться, что так я делаю себе только хуже.
— Вы говорите, что любите «существовать в режиме подвига». Какой был ваш самый большой подвиг?
— Иногда подвиг — это не то, что ты сделал. А то, что ты выдержал. И не сломался. Про жизненные подвиги умолчу. А в профессиональном плане последний подвиг — съемки фильма ужасов «Приманка». Это был мой первый опыт в таком жанре, и он был довольно специфический. После съемок я впервые была настолько вымотана, что не могла ничему радоваться, испытывать любые эмоции — это было страшно. Пришлось даже идти к неврологу, и мне он сказал: «Вам надо закрыться на три дня. Просто побыть одной. Выключаете телефон. И пусть все люди, которые вызывают у вас реакции—хорошие или плохие, исчезнут. Вы просто сидите дома одна». Такая была вынужденная социальная депривация, для сохранения нервной системы.
— Мировой блокбастер «Ходячие мертвецы. Дэрил Диксон» — это тоже ваш героический эпос?
— Это было мое самое крутое кино. Я действительно очень многим пожертвовала, чтобы попасть в этот проект. И это чувство — «я прыгнула выше головы и все-таки смогла» — не передать словами. Ведь прыгнуть выше головы можно лишь тогда, когда ты готов упасть.Но если тыпо-настоящему готова — ты не упадешь, а взлетишь. Две недели я учила сцены на английском, а затем — песни на французском, о которых не имела ни малейшего представления. Заучивала как попугай, закрепляя слова физикой тела и мимикой. И когда у меня,наконец получилось, внутри прозвучало только одно: «Фига се, я могу!»
— Мировая звезда Норман Ридус, который снимался вместе с вами, разочаровал или очаровал?
— Он потрясающий! Помню, мы отсняли первую сцену, я поднимаюсь, выдыхаю, и тут голос слева: «Привет! Ты у нас будешь играть. Хочешь пончик?» Как будто мы 250 миллионов лет знакомы. Мировая звезда беспокоится, покормили меня или нет. Потом он привел жену Диану Крюгер — тоже звезду, которая запросто так говорит: пойдем познакомлю тебя с Кортни Лав (вдовой легендарного солиста «Нирваны» Курта Кобейна. — Прим. ред.). Я тогда реально ощутила, что от избытка эмоций могу потерять сознание. Но Голливуд не зря называется фабрикой звезд, где ключевое слово — фабрика. Там своя атмосфера и суперконкурентная среда. Все на проекте за редким исключением взаимозаменяемы. Мне рассказали, что после того, как меня утвердили на роль, автоматически на другую актрису был пошит второй костюм — на случай, если я буду вести себя как-то неадекватно: опоздаю, кому-то нахамлю, забуду текст. Там недостаточно быть просто профессионалом, надо быть договороспособным, вежливым, эмпатичным. И не устраивать истерик. В Голливуде ты не звезда, пока не доказал, что ты надежен. Никому не нужен твой талант, если с тобой невозможно работать. Там я впервые физически ощутила, что профессионализм начинается не с игры, а с пунктуальности и уважения.
— Будете продолжать зарубежную карьеру?
— Пока нет предложений. Но я бы хотела. Это не из тщеславия. Это способ прыгнуть еще раз выше головы, расширить границы того, что ты можешь. Когда я понимаю, что не расту — мне становится плохо. Карьера — это ведь не про славу, а в первую очередь про личностный рост. Если ты не растешь — ты тихо умираешь, как личность. Даже если все вокруг говорят, что у тебя все хорошо.
— Вы как-то сказали: «Стабильности не существует. Мы все летим на огромной скорости непонятно куда». Это вас освобождает или пугает?
— Это точно не освобождает. Вообще, я очень тревожная. Всегда хочется иметь контроль над своей жизнью, хотя бы мнимый. Но не всегда получается. Что помогает не сойти с ума? Общение с психологом. Но не сказать, что становится сильно легче. (Улыбается.) Но одно я поняла: тревога — это плата за то, что ты хочешь контролировать то, что контролировать невозможно. И единственный способ успокоиться — принять это. Но как принять — я пока не знаю. Может, никогда и не узнаю.
— Еще вы часто говорите: «Я эгоистка, я ленивая — и это тоже я». Но в актерской профессии ведь нет места таким слабостям.
— Я по умолчанию такая. (Улыбается.) По своим базовым настройкам — эгоистка и ленивая. Но, увы, приходится ею не быть и пахать каждый день.
— Вы ждете время, когда можно ни о чем не думать и спокойно почилить, к примеру, в Париже?
— Мне кажется, я уже разучилась чилить. (Улыбается) Мне скучно становится, и это проблема. Надо уметь отдыхать, а я совершенно разучилась это делать.
— На каких трех китах должна базироваться семья, чтобы пережить все катаклизмы и вместе прожить долго и счастливо?
— Общее мировоззрение — надо быть единомышленниками. Важны и общие цели. И, конечно, партнерство. Я не понимаю отношения, когда мужчина выбирает красивую, но слабую женщину и сажает ее дома, превращая в домохозяйку. Это неумно и недальновидно. Партнерство должно строиться на взаимной поддержке. Чтобы в любой кризисный момент каждый мог рассчитывать на помощь другого. Семья — это ведь не про «ты должна». Это про «мы вместе». Если каждый отчаянно гребет в свою сторону — семейная лодка неизбежно перевернется и утонет. А если грести в одну сторону — она выдержит любой шторм.
— Если бы сейчас вы могли дать один совет юной Лукерье — что бы вы ей сказали?
— Сложный вопрос. Не знаю. Правда! А вот от той, которой стукнет 60, я бы точно хотела услышать: «Детка, всегда гни свою линию!» Наверное, это главное. Не прогибаться. Не пытаться быть удобной. Не жертвовать собой. Просто идти своей дорогой — даже если она кажется неправильной всем остальным. Потому что это твоя дорога. И только ты знаешь, куда она ведет. Ведь гнуть свою линию — не значит быть упрямой. Это значит — не дать другим решать, как тебе жить. И это — единственная форма свободы, которая у нас есть.
Евгений Николаев
Фото: Мария Останина, PR HТВ, ЛИЧНЫЙ АРХИВ
