Варвара Феофанова: я не могу жить обычной жизнью, могу только — странненькой
В новом сериале «Когда горит огонь», который идет на канале «Россия» героиня Варвары Феофановой Лера — бывший столичный врач с гипертрофированным синдромом спасателя. Она сбегает в глушь после личной трагедии, рвет все связи и начинает расследование там, где все уже все решили. Сама Варвара — полная противоположность: замужем за однокурсником, растит двоих детей, обожает «Современник» и в 30 лет учится на сценариста, потому что любит писать. В интервью — о том, как ее тетя Ирина Феофанова отговаривала ее от профессии, почему кормление на площадке делает актрису «неудобной» для продюсеров, и откуда берется странное счастье, когда ты «не можешь жить обычной жизнью».
— Ваша героиня Лера в сериале «Когда горит огонь» — «революционерка» с гипертрофированным синдромом спасателя, сбежавшая из столичной клиники в глушь после личной трагедии. Что вы почерпнули для себя из этой одержимости — силу или разочарование?
— Я верю, что все взаимосвязано. И героиня, и я — мы что-то берем друг у друга, даже не осознавая этого. Лера произвела на меня сильное впечатление своей самоотверженностью. Для любого человека взять и изменить всю жизнь — сложный и одновременно пугающий поступок.
— Что движет этим людьми, которые так резко все меняют?
— Знаете, я часто об этом думаю. У всех свои причины для кардинальных перемен. Но моя Лера не из тех, кто спасает других, потому что ей делать нечего. Она спасает, потому что иначе задохнется в своей собственной боли. Это как переключить рычаг: не могу помочь себе — помогу кому-то другому, и тогда, может быть, и мне станет легче. В этом есть что-то очень честное и одновременно опасное. Но для меня лично эта роль стала скорее источником силы. Потому что через Леру я разрешила себе признать: иногда стоит позволить себе резкий поворот. Иногда стоит встряхивать себя и пространство вокруг. И жизнь закручивается с новой силой, энергией и появляются новые интересные пути и дороги.
— Сериал во многом про сопротивление очевидному — Лера отказывается верить в официальную версию преступления и начинает свое расследование. Вы в жизни тоже часто идете против течения?
— Мне сложно оценивать свои поступки со стороны, ведь я внутри них. Но, мне кажется, я часто выбираю не самый сложный путь. И это честное признание. Лера — человек обособленный, у нее так драматургически сложилось. У нее нет серьезного чувства ответственностиперед родными, близкими, семьей. Она одна — и поэтому может позволить себе рисковать, идти напролом, не оглядываясь на то, что будет с родными. А я — мать, жена, дочь. Когда передо мной выбор, я обязана оценить ситуацию так, чтобы никому не навредить. Мое «против течения» — это скорее внутреннее, непубличное.Например, отказаться от роли, потому чтоты необходима сейчас в своей реальной жизни, своей семье. Это тоже сопротивление — только не очевидному преступлению, а очевидному мнению, что «актриса должна быть свободна как ветер». Нет, не должна! Актриса может быть свободна в профессии и очень привязана в жизни. И это нормально. Бунтовать легко, когда за спиной никого нет. Когда есть дети и муж, твой бунт — это умение сказать «нет» там, где другие сказали бы «да» ради престижа.
— Повлияла ли на выбор вашей профессии знаменитая родная тетя, актриса Ирина Феофанова?
— И да, и нет. В первую очередь повлияла среда. У меня очень творческая семья, детские воспоминания — это феериятворческих компаний, музыкальных фестивалей, людей искусства. Родители и родственники везде брали детей с собой — мы все видели, все впитывали. Эта среда заполняет сознание, и ты начинаешь воспринимать себя и мир чуть шире. А тетя… Конечно, я росла рядом с невероятной красотой. Для меня Ирина Феофанова — моя личная Моника Беллуччи. Она всегда производит невероятное впечатление: элегантная, шикарная, эффектная. Даже сейчас, когда мы встречаемся, я смотрю на нее и думаю: «Господи, как она это делает?» Думаю, даже подсознательно это влияло. Не потому, что она меня учила или наставляла. А потому, что я видела: можно быть красивой, талантливой и при этом оставаться живым, теплым человеком.
— Но после первой съемки в 11 лет вы решили, что никогда больше не ступите на площадку.
— Мне не понравилось на съемочной площадке. Я долго ждала, меня одели в шубу летом, было душно, скучно, непонятно. Много факторов, которые на детское сознание повлияли отрицательно.
— Что заставило вернуться?
— Я всегда любила выступать, мне было очень хорошо на сцене. Перед выходом я могла ужасно волноваться, не хотеть туда идти, но когда выходила — происходило что-то волшебное. Я вдруг понимала, что мне нужно делать. Зал казался огромным стадионом. Это было ощущение полета. Думаю, родители это чувствовали. Они видели, что есть какое-то место, куда мне нужно возвращаться. Это сцена.
— Тетя Ирина отговаривала вас?
— Да, пыталась аккуратно отговаривать. И сейчас я ее прекрасно понимаю. Она уже знала, какой это трудный, тяжелый путь, зачастую несчастный. Сколько в нем слез, разочарований, обид. Она не хотела для меня такой судьбы. Не актерства как такового, а тех трудностей, о которых знает по себе. Но когда она поняла, что я все равно пойду поступать, сразу переключилась на помощь. Стала узнавать про наборы, про мастеров, давать контакты людей, которые соглашались меня послушать, помогала с программой. Это очень по-родственному: сначала пытаешься уберечь, а когда видишь, что бесполезно, — делаешь все, чтобы у человека получилось. За это я ей бесконечно благодарна.
— Выговорили, что ваша природная скромность поначалу мешала в Школе-студии МХАТ. Это ваш недостаток или суперсила?
— Думаю, это данность, которую я тридцать лет не могу побороть и вряд ли поборю. Я часто смотрю на коллег-экстравертов: они готовы где угодно завести знакомства, прочитать стихи, сесть на шпагат. И я думаю: ну почему я так не могу? Что со мной не так? Сейчас, во взрослом возрасте, я поняла: я просто не могу так. И это не «не так», это просто другой путь. Может быть, медленнее. Может быть, менее эффектно. Но зато честно. Моя скромность не дает мне врать на сцене и в кадре. Она заставляет меня глубоко погружаться в материал, потому что иначе я просто не выйду на публику. Это не суперсила в голливудском смысле. Это скорее такая тихая сила, которая работает без спецэффектов. И знаете — мне уже не стыдно за нее. Экстраверты берут количеством, интроверты — глубиной. В театре и кино нужны и те, и другие.
— Вы одна из немногих, кто открыто поднимал тему «раздеваться в кадре по просьбе режиссера». Были такие предложения? Как ощущали безопасность?
— Думаю, у всех актрис бывали такие случаи — и на пробах, и на съемках. Меня, во-первых, по-другому воспитывали. Во-вторых, у меня есть внутренний компас — что делать, а чего не делать. Для меня самое интересное — это моя актерская профессия, моя игра, работа именно с ней. Когда дело переходит границы актерского мастерства, мне это неинтересно. Я в это играть не хочу.
— Ваша сепарация от родителей в студенчестве была болезненной, с паническими атаками. С чем связано?
— Это было на первом курсе и не связано с моими родителями. Я боялась идти в институт. Потому что у меня ничего не получалось.
— В 20 лет вышли замуж за однокурсника. Это осознанное взросление или стремление к стабильности?
— Это было по любви. В двадцать лет мы вообще не отслеживали «почему». Мы окончили институт, Артем сделал предложение, мы съехались, год пожили и подумали: летом надо сыграть свадьбу. Все этого ждали — родные, друзья. Нам хотелось устроить праздник, который запомнится. На свадьбе были мои бабушка и дедушка — им было примерно по 85. Бабушка на следующий день сказала, что это лучшая свадьба в ее жизни. Сейчас, когда наши друзья женятся, мы говорим: «Как хорошо, что у нас была студенческая свадьба». Зато было весело, никаких проблем и сложностей. Спасибо родителям, которые помогли. Мы быстро поженились — и пошли жить дальше эту взрослую непростую жизнь.
— Рассказывают, что вы кормили своего сына на съемочной площадке?
— Да. Григорий был всегда со мной. Убегала работать — возвращалась кормить. Это не героизм. Сколько я знаю актрис, которые так живут! Просто они не рассказывают, потому что это вызывает у продюсеров ощущение «трудной актрисы». Раз она родила, кормит — значит, ее сложно снимать. Практически каждая актриса в нашем кино скрывает это, чтобы про них не думали, что они проблемные. А я восхищаюсь многими — прекрасные матери и при этом много работают.
— Где красная линия, за которой вы скажете роли «нет» ради семьи?
— Были эпизоды в жизни, когда я отказывалась от ролей в пользу семьи. Ни разу не пожалела. Роли приходят и уходят, какой бы уникальной ни была эта профессия — это все-таки работа. А здоровье детей, здоровье родных, благосостояние семьи — вещи, которыми нужно заниматься ежедневно, быть включенной. Я стараюсь лавировать. Организовывать среду детей так, чтобы они были в спокойствии и безопасности, чтобы даже не замечали нашего отсутствия. Пока получается.
— Вы буквально «вляпались» в «Современник», случайно выйдя на свежеокрашенную сцену в первый раз. Как там себя сейчас чувствуете?
— Очень люблю этот театр. Уважительно отношусь. Меня до сих пор поражает, как несколько молодых людей собрались и сделали театр, который живет и будет жить. История «Современника» меня удивляет, поражает и вдохновляет. Там работают невероятные люди, прекраснейшая труппа. Галина Борисовна составила великолепный набор артистов. У этого театра большое будущее. Для меня «Современник» — это не просто работа. Это место, где я чувствую себя продолжательницей какой-то важной традиции. Не пафосно, а по-настоящему. Когда выходишь на сцену, где до тебя играли великие, ты невольно подтягиваешься. Это дисциплинирует и вдохновляет одновременно.
— Спектакль «Гамлет» Гончарова с Борисовым и Чиповской вызвал шквал мнений — от гениальности до позора. Вы на чьей стороне?
— На стороне театра. Я недавно слушала прекрасную лекцию про Шекспира, и там возник вопрос: какая интерпретация лучше? Шекспир жил и работал в театре. Все, что он писал, он писал не для чтения, а для театра. Поэтому он подразумевал множество интерпретаций. Невероятная мощь Шекспира в том, что он допускал разные взгляды и мнения на его произведения. Закладывал возможность ставить, как создатели спектаклей понимают, чувствуют, как складывается контекст времени. Глупо думать, что есть одна правильная версия.
— А как вы оцениваете уровень постановки?
— Я не оцениваю спектакли по картинкам в интернете. Я должна увидеть, понять, о чем режиссер хотел поговорить сегодня. Если разговор не складывается, если постановка играется «сама для себя» — мне неинтересно. А если есть авторская позиция — пожалуйста, хоть с бензопилой, хоть на роликах. Оценивать спектакль, который не видел, — это как судить о книге по обложке, пересказанной знакомым. Нонсенс! Но многие этим грешат.
— Вам как актрисе ближе классика или модерн?
— Мне важно не внешнее оснащение. Важна авторская позиция. О чем люди думали, когда готовили спектакль? О чем они хотят поговорить со зрителем сегодня? Я стараюсь настроиться на этот разговор, поучаствовать в нем.
— Ваша жизнь — счастливая история или сложный пазл?
— И то, и другое. Счастливый пазл. (Улыбается.) Потому что счастье — это не когда все идеально сложилось. Счастье — это набор сложных эмоций. И этих чувств, как актриса, я не боюсь. И детей стараюсь от трудных эмоций не ограждать, потому что жизнь многогранна, и от нее не нужно прятаться, ее нужно изучать.
— Какой видите себя через десять лет?
— Каким сложным оказался вопрос! Сразу много картинок. Я вижу себя на премьере очень крутого фильма, который мы сняли всей семьей. В зале сидят все наши родные и близкие, друзья. Для меня это картинка мечты. Не обязательно, чтобы фильм получил «Оскара». Важно, чтобы он был честным, чтобы в нем была наша семейная энергия. Чтобы дети потом говорили: «А помните, мы тогда…» Это про объединение, про общее дело. Про то, что искусство может быть не только способом уйти от реальности, но и способом ее разделить с теми, кого ты любишь. И чтобы в зале не было свободных мест — потому что все наши уже там.
Евгений Николаев
Фото: из личного архива Варвары Феофановой, телеканала "Россия"
