Юрий Тарасов: я по жизни уже умер — если верить всезнающему Яндексу

15.07.2026

Ирина Морозова

Юрий Тарасов — один из самых ярких и узнаваемых артистов на экране, за его плечами работы в ста кинофильмах.Но участие в тревел-шоу «По секрету всему свету» телеканала «Россия»стало для него не просто работой, а откровением: Киргизия оказалась не степью с верблюдами, а страной гор, озер и невероятной красоты. В интервью он рассказывает, почему театр сравнивает с каторгой, кино — со свободой, а юмор считает главным инструментом выживания — особенно при минус 39. Эксклюзивное интервью актера — в журнале «ТН».

— Что подумали в первую очередь, когда предложили участие в тревел-шоу«По секрету всему свету»телеканала «Россия»?

— Сказал «да» сразу. Даже не раздумывал. «Я иду, за мной дрон летит — красота!» — так я и ответил. Это же безумно интересно: ты идешь, вокруг — неописуемая красота, а над тобой — глаз будущего. Благодаря проекту я понял две вещи. Во-первых, мир огромнее, чем кажется. Мы зацикливаемся на квартире, районе, городе — и думаем, что это и есть вселенная. А она — безгранична. Во-вторых, мои знания географии оказались полной чушью. Я искренне верил, что Киргизия — это степь, саксаул, верблюды и жара. А там — горы, озера, зелень, воздух, от которого захватывает дух! Я стоял и думал: «Господи, где я был все эти годы?» Это было как ушат холодной воды — но приятной, освежающей. И знаете, я даже обрадовался своим заблуждениям. Потому что когда реальность превосходит ожидания — это подарок. Мир не скрывается от нас. Он ждет, пока мы перестанем бояться выйти за пределы своего двора. Иногда самые большие открытия случаются не в экзотике, а в собственном переосмыслении.

— Осознание, что мир большой, вас вдохновляет или пугает?

— Вдохновляет! Потому что все оказалось лучше, чем я думал. Не страшнее, не опаснее — а именно прекраснее. Когда ты всю жизнь считаешь, что за горизонтом — пустота, а там — красота, это меняет тебя изнутри. У меня даже ощущение появилось, что я стал чуточку больше. Как будто внутренняя география расширилась. Теперь, когда я смотрю на карту, я вижу не названия, а места, где дышал, чувствовал, жил. Это дорогого стоит. Мир — это не то, что ты знаешь, а то, что ты готов увидеть. А когда видишь — уже не забудешь. Для меня расширение границ начинается не с карты, а с готовности удивляться.

— Кроме Киргизии какие места вас особенно впечатлили?

— Путешествие становится значимым, когда оно меняет не маршрут, а взгляд. Вся Латинская Америка — это как отдельная песня. Там другой ритм, другая еда, другое отношение к жизни. Это как попасть в параллельную вселенную. А в России — Ольхон. Я бы никогда не поехал туда сам: дорого, сложно, далеко. А с программой — пожалуйста! Мне все объяснили, показали, где стоять, откуда вид красивее. Это как подаренная экскурсия. Байкал, Ольхон — это места силы. Я это чувствую кожей. Вернулся бы хоть завтра. Там я почувствовал, что места силы — они не на карте. Они внутри. Но иногда, чтобы их найти, нужно сначала добраться до Ольхона.

— А какие места дали вам что-то новое как человеку?

— Все, где есть история. Тот же Ольхон — святое. Там энергетика такая, что волосы дыбом. Я не мистик, но там происходит что-то неуловимое. Выходишь на берег, смотришь на воду — и все внутри замирает. А потом отпускает. Это как перезагрузка. Такие места — не про туризм. Они про встречу с собой. Поверь, энергетика — это не магия, а следы времени. Если умеешь слушать — услышишь. Тишина природы часто говорит громче, чем любой диалог.

— А бывали места с негативной энергетикой?

— Нет. Я же за любой кипиш, кроме голодовки! (Улыбается.)Если красиво — я «за»! Давайте больше! Я не ищу плохое. Если настроен на негатив — найдешь его везде. А я выбираю обратное. Поэтому даже в самых странных местах нахожу что-то хорошее. Это не наивность — это жизненная позиция. Если ищешь плохое — найдешь. Если ищешь хорошее — тоже найдешь. Выбор всегда за тобой. Мир отражает не то, что есть, а то, на что ты смотришь.

— Вы часто выходите за рамки ведущего, буквально вживаетесь со своими героями. Это требование продюсеров или ваш «актерский зуд»?

— Я же не ведущий! Я — актер. А актер всегда делает текст своим. Может, я плохой ведущий, но хороший актер — это точно. Я — старая школа. Там не было: «Скажи так», «Делай так». Мы жили в кадре. Поэтому я не читаю текст — я проживаю момент. Даже если за мной летит дрон. Ведущий, даже очень хороший, читает. Актер живет. Ведь истинное присутствие в кадре невозможно сыграть — его можно только прожить.

— Как лучше узнавать новое место: через кухню, историю или общение?

— Все в комплексе. Познание мира начинается с отказа от контроля. Я отдаюсь течению. Проект ведет — я иду: на Северный полюс или на Южный — мне все равно. Кухня — это душа народа. История — фундамент. Люди — жизнь. Хороший путешественник не анализирует — он впитывает. Просто запоминает ощущения. Путешествие — это ведь не маршрут. Это состояние. Когда ты перестаешь выбирать и начинаешь принимать.

— Рассматриваете другие направления в телеиндустрии?

— Я «слепое орудие в руках маньяка». Предложили — пошел. Не строю планов. Свобода — это не отсутствие целей, а готовность к любому повороту. Если завтра скажут: «Юра, поехали на Камчатку — медведи, холод, ветер», — я спрошу: «Когда вылетаем?» Пока я двигаюсь — я жив. Планы — это то, что мешает приключениям. Я предпочитаю просто быть готовым.

— Вы всегда позитивный. Продюсерам с вами легко?

— Я просто готов броситься куда угодно. Я доверяю тем, кто зовет. Иногда лучшая стратегия — это полное отсутствие стратегии. Если они видят меня в проекте — есть замысел. Моя задача — помочь ему раскрыться. И если для этого нужно улыбаться и ничего не бояться — я буду. Доверие — это когда ты прыгаешь, не зная, что внизу. Но знаешь, что кто-то держит страховку.

— Вы говорили: театр дает «возможность исправить», а кино — «здесь и сейчас». Вас пугают редкие репетиции?

— Всем кажется, что театр — это храм.Но для меня— это какармия. «Покрась траву, подмети дождь» — вот этот дух. Я театр за это не оченьлюблю. В кино проще: отработал — забыл. А в театре ты можешь ненавидеть спектакль, но играть его 20 лет. Ну как это пережить? Это каторга! Некоторые говорят: «Ты присягу давал». Да, давал. Но присяга не должна становиться пожизненным заключением. Театр — это как брак: иногда любишь, иногда ненавидишь, но уйти нельзя. Только в театре это длится 20 лет. А когда искусство превращается в обязанность, оно теряет свою магию.

— Это как чемодан без ручки?

— Абсолютно! Играешь 20 лет, потому что школьников водят. А ты такой: «За что мне это?» А тебе: «Работаешь? Иди работай!» Кино — свобода. Отработал — забыл. Было хорошо — хорошо. Было плохо — забыл. Мне это ближе. Однажды сыграв роль в кино, ты с ней расстаешься. В театре — она может не отпускать тебя до конца жизни, нравится тебе это или нет

— Но вы же звезда!

— Звезда — это когда ты снимаешься задорого в рекламе шоколадных батончиков и тебя все узнают. А меня узнают в Турции, когда какой-нибудь парень в татуировках спрашивает: «Это не ты меня сажал?». Вот такая у меня популярность. И она меня абсолютно устраивает. Звезда — это не про лимузин, а про право быть собой.

— Масштаб звезды — в любви зрителей?

— Надеюсь, продюсеры это знают. Но иногда они ведут себя странно. Я 35 лет в профессии. Уже доказал. Теперь не нужно никому ничего доказывать. Хотите — снимайте. Не хотите — ваше право. А я буду ездить на «Ларгусе» и радоваться жизни. Когда ты перестаешь доказывать, что ты звезда, — ты становишься свободным. 

— Андрей Малюков первым разглядел в вас фирменное отрицательное обаяние. Вы сами видите в себе это «что-то»?

— Андрей Игоревич — режиссер сложный, но с талантом кастинга. Однажды подошел и сказал: «Ты — шаровая молния. Ты мне нужен». Я спросил: «Почему?» — «В этом персонаже больше энергии, чем кажется». Как он считал, шаровая молния — она непредсказуема. Но если ее правильно направить — она может осветить все вокруг. Он часто закрывал сценарий и говорил: «А давайте так?» — «А давайте!» Он давал мне шалить. А в творчестве для меня важно, чтобы дали пошалить. Это у него я понял, что талант актера — это хаос, который научился служить смыслу.

— В жизни это проявляется?

— Нет! Я — позитивный позитив. Солнечный зайчик. (Улыбается.) А в профессии — с удовольствием сыграю какое-нибудь дерьмо. Прямо с наслаждением! Только игра позволяет быть честным — потому что в ней можно быть кем угодно.

— Вы скромно оцениваете свой статус. Это искренне?

— Абсолютно! Когда заканчивается смена, домой приходит не Гамлет, а Юра Тарасов. Усы отклеил — и пошел спокойно. Я сказал домашним: «Как только попрошу называть меня Никитой — пошлите меня подальше!» Потому что я — Юра. Актерство — это моя работа. А имя — это ты. Не путайте одно с другим. Профессия — это маска. А человек — это то, что остается, когда ее снимаешь.

— Есть у вас друзья вне профессии?

— Да. Один — с первого института, педагогического. Второй — со второго. Остальные — не из сферы. И мне хорошо. Настоящая дружба — это пространство, где не нужно быть кем-то. С ними я просто Юра. Могу молчать, смотреть в огонь — и никто не спрашивает: «А что ты сейчас чувствуешь?» Друзья вне профессии — это якорь. Они напоминают, что ты не персонаж.

— Если бы кто-то играл «Жизнь Юрия Тарасова» — что бы вы ему предложили сыграть?

— Человека в полной гармонии — это не когда все идеально. Это когда ты принимаешь все, что есть. Я вижу дождь — и он мне нравится. Неву — нравится. Крюков канал — нравится. Солнце в Питере — хорошо, нет солнца — тоже хорошо. Питер — город-катализатор: если тебе хорошо — будет лучше, если плохо — вообще кабздец. Как по мне, счастье — это не отсутствие проблем, а способность находить красоту в том, что есть.

— Откуда такой позитив?

— Помните анекдот: «Кем хочешь быть?» — «Хочу быть счастливым». — «Ты не понял вопрос». — «Нет, это вы не поняли ответ». Вот так и я. Я просто хочу быть счастливым. И никто не помешает. Назло всему — буду счастливым. Но для меня счастье — это не цель, а способ передвижения в жизни. Если ты счастлив по дороге — ты уже пришел. Главное достижение в жизни — это умение радоваться без повода.

— Русские не сдаются?

— Точно! Русские не сдаются! (Улыбается.)

— Для вас юмор — катализатор или защитный костюм?

— Юмор — расширение границ.  Он дает тебе пространство, в котором можно дышать. Без него все плоское и тупое. Мы находимся там, где мечтали быть. А юмор помогает это принять и прожить с улыбкой. Без юмора мы тухнем. А смех — это не побег от реальности, а способ сделать ее выносимой.

— Говорят, юмор — маска для боли.

— Возможно, это бронежилет от жизни. Но если носить его слишком долго, забываешь, что под ним — живой человек. Но лучше жить в таком бронежилете, чем без него. Особенно в России. К примеру, я давно не слышу анекдотов. А ведь была целая культура — парадоксальная, красивая. Куда она ушла? Анекдот — это наша уникальность. Наш юмор — это не смех сквозь слезы, а победа над абсурдом.

— Бывали моменты, когда юмор становился сарказмом, направленным на кого-то?

— Нет. Это подло. Юмор должен объединять, а не разделять. Если он делает больно — это уже не юмор. Зачем троллить людей? Юмор должен согревать, а не унижать. Если мы где-то за городом, а там минус 39 — я начну шутить, и это нас согреет. Истинный юмор никогда не строится на чужой боли.

— Вы говорили, что алкоголь — хороший растворитель. Что послужило триггером для такого осознания?

—Он может растворить карьеру, семью, мозг — все. Это верно. Но иногда нужен, чтобы не лопнуть — давление нужно выпускать. Иногда человеку нужно не решение, а просто клапан для пара. На работе много стресса. А в жизни хочу жить ровно и с удовольствием.

— Стресс связан с профессией?

— А вы как думаете? В меня стреляли раз сто, убивали раз сорок. В самолете — стреляют, ядом, кислотой. И ты раз за разом умираешь на экране. И должен испытать стресс — как будто это по-настоящему. Поэтому у меня его столько на работе, что в жизни я не хочу ничего подобного. На экране я умираю, чтобы в жизни оставаться живым. Ведь профессия актера — это постоянная смерть ради жизни.

— У артистов есть предрассудки: не стоит часто умирать в кадре.

— Это традиция. Если хоронят — под подушечку в гробу кладут бутылочку. Потом ее выпивают. Как говорят актеры: можно на работе, нельзя вместо работы. Ритуалы помогают отделить игру от реальности — и сохранить себя. Смерть на экране — это работа. А жизнь за его пределами — это главная роль.

— Вы уже улыбаетесь, когда читаете, что ваш герой убит?

— Не улыбаюсь. Я по жизни уже умер 26 апреля 2026 года — если верить всезнающему Яндексу. А вы знаете об этом? Я сейчас мертв. То, что вы видите — не я. (улыбается) Куча народу тогда позвонила. Я им: все в порядке, не парьтесь. Говорю, что мертвый актер Тарасов — это просто статус в интернете. В реальности я живу и улыбаюсь.

— Будете подавать в суд?

— Нет! А зачем? Я — слепое орудие в руках маньяка. Забыли? Улыбаемся и машем.

— Вы никогда не делитесь личной жизнью. Почему?

— Не люблю. Это осознанный выбор и защита. Есть творчество — давайте обсуждать его. А как я живу — какая разница? Может, я вообще ничего не люблю, кроме сидения у костра. Это кому-то интересно? Есть закулисье, а есть личное. Я не пускаю никого ни в то, ни в другое. Моя личная жизнь — это последний оплот свободы в мире тотального внимания. Так и запишите.

— Но зрителям интересен живой человек.

— А зачем? Может, артист талантливый, но человек скучнейший. Зачем это знать? Пусть помнят только фильмы. Это меня устраивает. Артисты любят рассказывать, как «душу вынули и намотали на забор». Да нет, ты просто что-то сделал и пошел. Потому что это профессия. Не дар, а профессия. Умеешь — молодец. Все! И лучшая награда — это когда ты можешь смотреть на себя в зеркало без стыда. Искусство ведь ценно не тем, сколько пафоса в нем, а тем, сколько правды.

Евгений Николаев
фото: телеканал Россия