Виктория Соловьева: говорили, что за меня заплатили десять миллионов
Виктория Соловьева пришла в профессию неожиданно — случайная встреча с Никитой Михалковым обернулась главной ролью в «Солнечном ударе». Сегодня, спустя годы, актриса Ленкома, мать четверых детей и жена бизнесмена рассказывает о страхе перед сценой, о том, как материнство изменило ее отношение к критике, и почему бег стал ее философией жизни. Наш разговор состоялся в преддверии премьеры военного фильма «Литвяк», который выйдет в прокат 30 апреля. Актриса сыграла в нем одну из главных ролей.
— Расскажите про картину «Литвяк» и вашу героиню Екатерину Буданову.
— Литвяк и Буданова — молодые пилоты, фронтовые подруги, чья жизнь резко и ярко изменилась. В своей героине я увиделапрежде всего человека, который любит и очень спешит жить, несмотря на то, что постоянно рискует и как будто не думает о самосохранении. В этой женщине я узнаю себя — ту, что тоже не умеет ждать и откладывать на потом. Буданова не боится быстрой и яркой жизни, потому что знает: время не ждет, а война не выбирает. И в этом ее трагическая красота.
— У войны, как известно, не женское лицо. По вашему мнению, на той войне женщины вставали в один ряд с мужчинами? В процессе подготовки к роли вы ответили себе на этот вопрос?
— Да, вы правы — война совсем не женское дело. Но если ты чувствуешь в себе необходимость пойти и отдать долг родной стране, не остается другого выбора. Когда сердце разрывается от боли за свою землю, гендерные границы стираются. Остается только человек и его Родина. И тогда уже неважно, кто ты — мужчина или женщина. Важно одно: готовность отдать все, чтобы защитить то, что любишь.
— Для «Солнечного удара» вы носили корсет и худели. Какая физическая или психологическая «цена» роли Будановой?
— Для этого проекта я подстригла волосы очень коротко — совсем коротко. Я так никогда раньше не делала. Это тоже была своего рода жертва. Иногда, чтобы стать другим человеком, нужно сначала расстаться с собой. Остричь волосы — это как сбросить кожу, в которой ты жила. Больно, но необходимо. Потому что только через боль приходит правда — и на экране, и в жизни.
— Что для вас важнее сейчас: признание и одобрение коллег или чувство, что «я сделала все, как видела и чувствовала»?
— Хороший вопрос. Мне хотелось бы, чтобы по результатам работы был виден человек — чтобы был понятен тот, о ком рассказывается в фильме. Конечно, хотелось бы, чтобы и коллеги оценили: «Какая крутая девчонка и классная актриса, давайте дадим ей самую большую роль, чтобы она получила “Оскар”!». (Улыбается.) Если серьезно, то награды — это приятно, но они не наполняют душу. А вот когда зритель говорит: «Я понял этого человека, я почувствовал его боль» — вот тогда понимаешь: ты не зря пришла в эту профессию.
— Чем вам запомнился проект «Литвяк»?
— Это было, конечно, феерично! Когда проект только начинался и проходили первые читки, я познакомилась со своим будущим супругом. Потом что-то застопорилось — не знаю, в чем была проблема. Когда мы продолжили снимать, я уже была замужем. Потом снова пауза. На следующем этапе съемок я была беременна. Новый съемочный блок — а моему ребенку неделя от роду, и мы едем в Питер. Поснимали — опять остановка. Продолжаем съемки, я беременна уже вторым ребенком, а мы все снимаем. (Улыбается.) Получается, этот фильм как семейный альбом, где каждая страница отмечена важной датой моей жизни. И, когда я смотрю на кадры, вижу не только героиню, но и себя: невесту, молодую маму, беременную женщину. Время остановилось на пленке, а я продолжала жить.
— Вы начали кинокарьеру «с места в карьер», с главной роли в «Солнечном ударе». А если отмотать время назад: что в той, «домихалковской» Виктории, на ваш взгляд, разглядел режиссер — и что от той девушки осталось в вас сегодня?
— Классный вопрос, спасибо! Думаю, это были лихость и бесстрашие — и неважно, где ты, с кем ты. Я не старалась приукрасить себя, оказаться лучше, чем есть. Думаю, именно это его подкупило и привлекло внимание. И это осталось со мной до сих пор, по сегодняшний день.
— Не было ли у вас ощущения, может быть, спустя время, что у Никиты Сергеевича проснулся какой-то комплекс Пигмалиона?
— Нет, я об этом тогда так не думала. Но сейчас, оглядываясь на свой актерский путь, я понимаю: по сути, так и было. Я в какой-то степени его творение с точки зрения актерской профессии. Я до последнего говорила ему: «Может быть, вы ошиблись? Может быть, не стоит? Может быть, вам нужна другая актриса?» Ну какая я бунинская героиня? Я метр восемьдесят, у меня не маленькая ножка и совсем не изящная рука. Я очень сильно комплексовала по этому поводу, не чувствовала себя свободной. Быть чьим-то творением — это как носить чужую одежду. Сначала она жмет, колется, не подходит по размеру. Но со временем ты привыкаешь и однажды понимаешь: это уже твоя одежда. Ты выросла в ней. И теперь без нее не можешь.
— Долго сомневались над предложением мэтра?
— Конечно! Одно дело, когда это происходит в Киеве, в неформальной обстановке — все так лихо, задорно. Другое дело — сходу войти в огромный проект к великому режиссеру. Было безумно страшно, в первую очередь из-за ответственности, я совершенно не была к этому готова. К тому же, меня встретил дружный шквал негативных отзывов, статей в известных глянцевых журналах: «Ну, да-да, посмотрим, как эта балованная судьбой девушка, которая так лихо начинает, ужасно закончит». Но, я всегда говорила: наш страх — это не враг. Это компас, который показывает, куда тебе идти. Если страшно — значит, ты на правильном пути. Потому что комфортная зона никогда не делала из нас кого-то большего.
— Каким основным аргументом Михалков вас убедил, что у вас все получится и надо это сделать?
— Он, конечно, сильно не убеждал — просто предложил попробовать. Но с одним-единственным условием — я должна была получить профессию. Видимо, Никита Сергеевич понимал, что может случиться с человеком, который так лихо залетает в актерскую среду, какая опасность ожидает его со всех сторон, и, чтобы не погубить себя, я должна была уверенно «стоять на ногах». Думаю, он меня так уберег от многих ситуаций. К тому же работать с человеком, который понимает, о чем говорит, тоже было важно. Но это, опять же, мои предположения.
— И вы сразу согласились?
— Нет, конечно. Я вообще об этом не думала. После нашей первой встречи я сказала: «Спасибо большое, было приятно познакомиться» — и все! Никита Сергеевич уехал снимать «Утомленные солнцем. Предстояние». Я продолжила жить свою жизнь, и вдруг раздался его звонок. У меня как раз был экзамен в вузе, и он звонит: «Срочно прочти рассказ Бунина «Солнечный удар»». Я ответила, что сейчас не могу — перезвоню. И не перезванивала. Снова звонок: «Ты прочла?» Я говорю: «Нет еще, у меня экзамены, не могу пока». Он: «Как прочтешь — позвони». Так бывает, что судьба не спрашивает разрешения. Она просто стучится. И если ты не открываешь — она стучит громче. Потому что у нее есть для тебя что-то важное. И она не уйдет, пока ты не услышишь.
— Прочли Бунина и перезвонили?
— Да. Специально поехала, купила книжку, прочитала в кафе — и обрыдалась. Набрала его номер и говорю: «Да, это прекрасно. Прекрасное произведение, спасибо, что порекомендовали». А он с места в карьер: «Ты ничего не поняла. Я хочу попробовать тебя снять в этой роли. Надо будет приехать в Москву, просто попробовать — там будет видно. Получится — значит, получится, а нет — ну и нет». Собственно, так все и началось. Я поехала в Москву, что-то мы попробовали — и это было все ужасно, если честно. Я говорю: «Ну, в общем, спасибо большое. Приятно побывать в Москве». Вернулась в Киев к своей психологии.
— Значит, был и третий звонок, как в театре?
— Да, но уже внутри себя. Решила: ладно, лучше попробовать и жалеть, чем жалеть, что не попробовала. Это было ключевым — мне был брошен вызов, требующий ответа. Полностью изменить свою жизнь, бросить все — даже поменять гражданство. Это был реально серьезный шаг. Наверное, многие сочтут его опрометчивым, но иногда нужно прыгнуть, не зная, есть ли внизу страховочная сеть. Потому что только в полете ты понимаешь, на что способен. И если не прыгнешь — никогда не узнаешь, что мог бы летать.
же пригласили в Ленком — в спектакль «Шут Балакирев» на одну из главных ролей. Как так получилось?
— Наверное, просто я очень счастливый человек. Честно признаюсь — не знаю, кто там за меня на небесах так сильно топит и помогает мне. (Улыбается.) Но такие события навевают определенные мысли. Сняться у Михалкова в главной роли, поступить в «Ленком» — это мечты миллионов людей, артистов точно. И мне это все вдруг пришло. Я очень благодарна Богу за все, что со мной происходит. И хочется отдать что-то взамен — по-другому не может быть.
— Но, как говорится, на Бога надейся, а сам не плошай.
— Вот это точно! Мне, конечно, очень помогло то, что я уже работала с Никитой Сергеевичем и получила определенную известность. А «Ленком» любит артистов, которые снимаются в кино — это узнаваемость, люди приходят посмотреть на тех, кого видят на экране. Я очень хотела после вуза поступить именно к Марку Захарову, он уникальный человек и великий режиссер. Помню, наш педагог по танцу в «Щепке» Антон Лещинский, который работает в «Ленкоме» уже лет двадцать, говорил: вся труппа театра — все, народные и не народные, — стоят у балетного станка без исключения. И мне казалось: все, я тоже хочу таквсегда — в театр, где придают значение даже таким нюансам.
— Захаров сам вас пригласил?
— Это было бы уже совсем невероятным событием. (Улыбается.) Мы с одногруппником Сережей Яковлевым сами пошли попросить, чтобы нас посмотрели. И я сразу зашла с козырей: сказала, что я только что снялась у Михалкова в главной роли. В театре сразу: «Да, конечно, давайте встретимся». Но сразу предупредили: отрывки и этюды Захаров обычно не смотрит. Лучше показать кусочек из репертуарного спектакля театра. И вот я все лето репетировала с режиссером Игорем Фокиным, который за меня взялся — конкретно так взялся, я скажу. Было сложно, я многое еще не понимала. Захаровская школа и щепкинская — они разные, а я только выпустилась. Думала: подождите, мне же нужно все увидеть, отрефлексировать, а потом уже что-то выдать — так нас учили. Но Игорь Алексеевич меня быстренько привел в чувство, и вроде пошло. Когда все было готово, Марк Анатольевич посмотрел и сказал: «Ну все, давайте ее в следующий спектакль — пусть играет». Это был шок, конечно! Меня просто затрясло от страха. Спасло то, что у костюмеров не оказалось туфель моего размера. Я потом только поняла, что, когда великий человек говорит «да» — это не значит, что ты готова. Это значит, что он видит в тебе то, чего ты еще сама не видишь. И это одновременно дар и проклятие. Потому что теперь ты должна оправдать его веру. Меня спасло только то, что не было времени на сомнения.
— Как прошла премьера?
— Боже мой, я там, честно, практически постоянно теряла сознание. Представьте: ты смотришь на артистов «Ленкома» из зала — на плеяду великих. А тут тебе дают возможность выйти с ними на одну сцену. Это было, конечно, очень волнительно, безумно. Первый выход на сцену — это как первая любовь. Сердце колотится, руки дрожат, и ты не знаешь, получится ли. Но ты идешь. Потому что назад пути нет. И в этот момент понимаешь: либо ты сейчас упадешь, либо полетишь. И ты выбираешь полет.
— Как вас встретили в труппе: были ли «испытательные» взгляды за кулисами — и что вы делали, чтобы превратить их в доверие?
— По-разному, конечно. Кто-то спрашивал: «А почему ты?» Я говорю: «Ну, потому что». Что мне еще сказать? «Потому что» — и все. Конечно, многие считали и, возможно, до сих пор считают, что это Никита Сергеевич позвонил Марку Анатольевичу и попросил, чтобы меня взяли. Но это бред! Это же две совершенно разные вселенные! И чтобы они вот так пересеклись в одной точке по такому банальному поводу — это просто невероятное событие космического масштаба. Еще говорили, что за меня заплатили десять миллионов. Ага! (Смеется.) Я как-то Игорю Алексеевичу говорю: «Слушайте, говорят, что я дала вам десять миллионов — верните немножко хотя бы». (Улыбается.)
— Вас не задевали такие разговоры?
—Да пусть говорят. Поначалу мне хотелось всем доказать, что я сама всего добилась. А сейчас думаю: да господи, ну как хотите — так и думайте. Уже смирилась и вообще ничего никому не хочу доказывать. Я считаю, что была достойна, чтобы мне дали шанс. Наверное, донецкий характер тоже сказался. Когда тебя не ждут, нужно не доказывать — нужно показывать. Каждым движением, каждым словом, каждым выходом на сцену. И однажды те, кто смотрел на тебя с сомнением, начнут смотреть с уважением. А потом — с любовью.
— Говорят, в Ленкоме требовательная к таланту труппа. Как вы «притирались» к масштабу театра? Было ли чувство, что нужно «доказать», что вы здесь не случайно — или вы сразу чувствовали себя дома?
— Время для притирки, конечно, понадобилось. Всегда в театре есть эти разговорчики: «Почему ей дают большую роль? А я ведь тоже могу!». Все ищут простые ответы — протекция, деньги, связи. Но и поддержка все равно была. Ира Серова принесла мне какую-то брошку в день спектакля — сама сделала, прицепила мне на грудь. АллочкаЮганова, наша прекрасная актриса, которая, к сожалению, ушла сейчас в Малый театр, увидела мои безумные глаза в день премьеры и молча принесла кофе и шоколадку. Мне это было очень приятно — в этом чувствовались понимание и поддержка. Было очень тепло, и это давало возможность чуть-чуть выдохнуть. Я говорила себе: «Расслабься и дыши, все в порядке. В любой труппе есть те, кто завидует, и те, кто поддерживает. И если ты найдешь хотя бы одного человека, который протянет тебе руку, — этого достаточно. Потому что одна добрая душа греет сильнее, чем сотня холодных взглядов».
— Когда пришло это ощущение, что в «Ленкоме» вы уже своя?
— Материнство очень сильно меня выровняло. Вот эти все розовые мечты, ожидания и слезы — все ушло на второй план. Дети — это зеркало, в котором ты видишь себя настоящую. Без масок, без амбиций, без желания понравиться. И когда ты смотришь в их глаза, все эти «а что подумают люди» становятся смешными. Потому что для них ты — просто мама. И этого достаточно.
— А чего боится Виктория Соловьева в обычной жизни? Есть ли страх, который вы бы хотели «сыграть», чтобы победить его? Или, наоборот, есть то, что вы никогда не станете показывать на экране?
— Первое, что в голову пришло, — мои дети. В общей сложности у меня их четверо. И я не представляю, что со мной будет, если с ними что-то случится. Это, наверное, самый большой мой страх. На сцене я могу сыграть любую боль. Но боль матери…
— Что для вас сейчас важнее: быть примером силы для детей или позволить себе быть просто мамой — уставшей, неидеальной, настоящей?
— Я не всегда в ресурсе, но очень стараюсь с любовью и интересом отзываться на все самые неинтересные предложения игр: машинки, говорить разными голосами, быть Человеком-пауком и т.д. Могу и прикрикнуть — хотя, конечно, стараюсь себя тормозить. Всегда думаю: либо ты сейчас кричишь и срываешься на детей, либо берешь себя в руки. Ты отвечаешь за ребенка — он же ни при чем в твоих проблемах. Дети ведь не нуждаются в идеальной маме. Им нужна настоящая. Та, которая устает, злится, ошибается — но всегда возвращается с любовью. Потому что именно в этих неидеальных моментах они учатся быть людьми. Вообще я классная мать, надеюсь, мои дети, когда вырастут, тоже так будут думать.
С супругом и детьми
— Ваш муж — бизнесмен, вы — актриса. Как вы договариваетесь о главном: кто «ведет» в семье, когда графики не совпадают, а эмоции на пределе? И есть ли правило, которое вы никогда не нарушаете в отношениях — даже ради роли или премьеры?
— У нас есть такое правило — чтобы никто не обламывался. Мы так его называем. (Улыбается.) Вот захотел он на рыбалку поехать — и уехал на четыре дня. И я понимаю, что ему это нужно: с мужиками посидеть, поговорить о своем, перегрузиться. Любовь — это не когда вы всегда вместе. Это когда вы умеете отпускать друг друга, чтобы потом вернуться с новыми силами.
— Рыбу привозит вам?
— Нет, только грязные вещи. (Улыбается.) Да мне не особо рыба нужна — я ее не люблю, в особенности разделывать.
— Что вы хотите, чтобы ваши дети почувствовали, глядя на ваши роли: гордость, понимание или, может, вопрос «а кто я?» — как тот, что вы искали в своих героях?
— Хочу, чтобы они чувствовали: какая классная у них мать! Какая красотка! Молодец! А когда повзрослеют — чтобы постарались понять, ради чего я от них иногда уезжала. Мама — это не только та, кто рядом. Это еще и та, которая показывает своим детям: у женщины может быть своя жизнь, свои мечты, своя профессия. И это не делает ее хуже как мать. Наоборот — это делает ее примером.
— Есть ли у вас «якорь» — маленькая традиция, предмет, место, которое вы возите с собой, чтобы чувствовать: «я дома»? Или, может, хобби, которое связывает вас с прошлым — и вы передадите его сыновьям?
— Никогда об этом не думала. Но если отвечать, то назову бег. В любом городе, где бываю, я надеваю кроссовки. Бег для меня — это философия жизни, а не спортивное занятие. Возможность подумать о чем-то, помедитировать. Бежишь неспешно, в своих мыслях и воспоминаниях, — хорошо же! Бег — это когда ты остаешься наедине с собой. Без телефонов, без людей, без требований. Только ты, дорога и твои мысли. В этом одиночестве находишь ответы на вопросы, которые не могла задать вслух.
— После всех карьерных трансформаций, ролей, материнства — есть ли та Виктория, которая остается неизменной, когда гаснут софиты и вы остаетесь наедине с собой?
— Я в жизни скорее меланхоличная, мечтающая. Оставаясь наедине с собой, мне хочется помолчать. И мне никогда не бывает скучно — всегда найду, чем себя занять: почитать, посмотреть, повспоминать. На сцене я — актриса. Дома — жена и мать. Но внутри, глубоко внутри, я остаюсь той девочкой, которая любит мечтать и смотреть в окно. И именно она — моя главная героиня. Потому что она никогда не изменяла себе.
— Что вы оставили там, в Донецкой области, что до сих пор живет в вас — и, возможно, помогает вам играть тех, кто тоже стоит перед выбором?
— Мои друзья, которые остались там. Я очень по ним скучаю, часто вспоминаю себя рядом с ними. Меня это сильно вдохновляет. Друзья детства — это как корни дерева. Даже если ты уехал далеко, они продолжают держать тебя на земле. В минуты сомнений достаточно вспомнить их голоса — и ты снова знаешь, кто ты и откуда.
Евгений Николаев
Фото: кинокомпания «Атмосфера кино», личный архив
