Алиса Вокс: все знают, кто в России главный по лабутенам
Алиса Вокс прошла путь от солистки эпатажной группы «Ленинград» до популярной исполнительницы и авторитетного наставника сотни на шоу «Ну-ка, все вместе!» на телеканале «Россия». Она не боится говорить о циничных коллегах, о жестокости шоу-бизнеса и о том, как петь на сцене через несколько дней после потери самого близкого человека. В откровенном интервью «ТН» она рассказывает, почему «Экспонат» стал для нее золотой клеткой с ключом в кармане, как первая пара лабутенов изменила ее самоощущение и почему самые важные слова поддержки мы должны научиться говорить себе сами.
— Вы уже не первый сезон в роли эксперта на «стене» популярного шоу «Ну-ка, все вместе!» на телеканале «Россия». Это для вас возможность побыть в центре внимания многомиллионной телеаудитории или интересный опыт?
— Это в первую очередь новый опыт. Я даю концерты, на сцене всегда пою вживую, но вот в медиапространстве меня мало. На каком-то этапе у меня появился страх камеры: стоит ей включиться, как возникает внутреннее сопротивление и чувство несвободы. Это тот самый актерский зажим, о котором все говорят. Я могу спеть перед любой публикой — живой зал меня не пугает. Но стоит появиться телекамере или начаться записи, как все меняется. Поэтому «Ну-ка, все вместе!» стал для меня в какой-то мере кейсом преодоления собственных страхов и комплексов. Мне нужно было научиться свободно чувствовать себя перед камерой, а не дрожать как осиновый листик. Это был личный вызов самой себе. И знаете, иногда самый большой страх стоит того, чтобы встретиться с ним лицом к лицу. Потому что твоя свобода всегда лежит там, где тебе страшнее. Ну и, конечно, познакомиться с новыми талантами, которых, как показывает отбор на проект «Ну-ка, все вместе!», великое множество!
— Но на шоу есть еще один риск — ведущий Николай Басков, который любит подшутить над коллегами.
— Вот с этим у меня вообще никогда не было проблем. Я обожаю иронию и самоиронию. Давно поняла, что люди, умеющие посмеяться над собой, за редким исключением, обладают высокими моральными и интеллектуальными качествами. Ведь самоирония —это не самобичевание, а высшая форма уверенности в себе. Ты знаешь свои слабости, ты их принимаешь и не даешь никому использовать их против себя. Мне лично очень нравится чувство юмора Коли Баскова. Я в восторге, как он лихо экспромтом подбирает остроумный подкол, так вовремя, емко и метко шутит —просто разит наповал юмористическими пулями! (Улыбается.) Я спокойно к себе отношусь и все про себя знаю. Как в той песне поется? «Пускай капризен успех, он выбирает лишь тех, кто может смело посмеяться над собой». Я как раз из тех. Кстати, в этом сезоне будет грандиозный специальный выпуск, посвященный юбилею Николая Баскова. Сотня готовит для него сюрприз, будет много известных гостей, даже тех, кого совсем не ожидаете увидеть в шоу.
— Одно из последних обращений Николая в соцсетях насторожило. Он рассказал о переживаниях, жаловался, что у него непростой период, обещал раскрыть причину. На шоу этот его осенний сплин чувствовался?
— Он не обещал раскрыть причину. Сказал: «Может быть, когда-нибудь». Это важно. Что у Николая в душе, я не знаю. Он, как настоящий профи, держит все в себе. Увидела его обращение уже после съемки, на которой он никаким образом не подал виду, что что-то не так. В работу он включается моментально: ни усталости, ни раздражения. Думаю, это старая школа, к которой я имею дерзость и себя относить. Но сразу хочу уточнить: старая школа —это не про отсутствие чувств. Это про умение их прятать.
— Часто приходилось прятать?
— Я редко об этом рассказываю. Как пример — в 2013 году умерла мама —10 апреля. А 11-го был концерт «Ленинграда» в Самаре. 12-го я приехала в Питер заниматься похоронами, а 13-го был другой концерт в «Ледовом», а 14-го пошла на похороны. Жестоко? Жестоко! Еще как! Мало кто так сможет. Я бы никогда не заставила подчиненного так действовать. Но нас, миллениалов, учили: нет слова «не хочу», есть слово «надо». Нынешнее поколение этого не понимает. Это правильно с точки зрения психогигиены и границ. Но мы артисты такого воспитания и выходим на работу, что бы ни происходило. Публике все равно, что у тебя за сценой. Своей боли хватает с избытком. Каждый человек в зале носит внутри драму, рядом с которой классические романы покажутся детским лепетом. Зритель пришел за праздником, а не за твоими слезами. Это жестоко, но это правда.
— Ваши действия коллеги из «Ленинграда» явно не оценили и даже весьма цинично отреагировали на концерты во время траура.
— Впоследствии это даже было использовано в какой-то степени против меня. Но я не жалею. Я тогда сделала то, что должна была. Я вышла на сцену, потому что это моя работа и моя ответственность. Мама меня бы поняла, более того, это было ее пожеланием. Когда я уезжала в Самару, она прямо сказала: «Спокойно отработай концерты, потом меня похоронишь». А что потом сказали другие — это их дело. Их мнение не определяет мою жизнь. Когда ты теряешь близкого человека, мир не останавливается. Миру вообще все равно. «Шоу мастгоу он», как говорится.
— В этом сезоне на «стене» шоу много новичков — продюсер T-КILLAH, композитор FARGO, Маша Кац, Алена Иванцова, Сергей Бобунец, Маргарита Позоян. Как их приняли? Нет ли дедовщины?
— Дедовщины нет, наоборот — всех принимают с распростертыми объятиями, со временем все становятся семьей. Кто-то покидает «стену», кто-то появляется. «Стена» — живой организм, в нем всегда что-то меняется, а то, что не меняется, стагнирует. Когда сидишь третий сезон, ты посмотрел столько всего, что может произойти профдеформация. Поэтому новые коллеги — это свежая кровь, которая держит нас в тонусе. Меня, к слову, частенько сажают к новичкам. Может, чтобы я заразила их искренностью и неподкупностью? (Улыбается.) Но мне это нравится. Я люблю новых людей. Они не дают мне закостенеть. Ведь если ты перестал меняться, ты начал энтропировать. Даже если ты еще дышишь.
— 10 лет прошло, как вы ушли из «Ленинграда». Та Алиса и нынешняя — два разных человека?
— Даже с точки зрения биологии мы раз в семь лет меняемся. Было бы странно в 28 и почти в 40 транслировать одно и то же, понимать мир одинаково. Конечно, за десятилетие я прошла через очень большие личностные трансформации. Приняла свое тяжелое прошлое, приняла себя со всеми ошибками, слабостями, грехами. Мне важно было понять, что ты не хороший и не плохой, ты такой, какой есть. И я все еще, как видите, работаю над своим стыдом и страхом. И во мне не осталось от старой Алисы Вокс ничего, кроме света. Сейчас я всегда на стороне света и справедливости. Часто за это расплачиваюсь. Дорого! Но это мой сознательный выбор.
— Если бы сейчас возник проект «Ленинград», вы бы туда пошли?
— Сильно сомневаюсь. Раньше мне казалось, что всем очевидно: есть роль, а есть артист. Для меня эти понятия всегда были разными. Если великий Георгий Вицин гениально играет алкаша, это не значит, что и в жизни он не просыхает. Он, как известно, вообще не пил никогда — ни на съемках, ни в жизни. Но в массовом сознании амплуа буквально въедается в личность, заслоняя ее. Про меня ваши коллеги тоже иногда пишут: «скандально известная». Когда такое было? Ни одного публичного скандала со мной не связано. Я не пью, не курю, не употребляю наркотики. Если повнимательнее посмотреть, я полная противоположность тому, что обо мне говорят! Единственное, что общит меня с моим амплуа, —это потребность называть вещи своими именами и физическая неприязнь к лицемерию. Поэтому репутационно «Ленинград», с одной стороны, стал проблемой, ведь теперь я заложница этого образа, а с другой стороны — за этот образ люди готовы платить. А я в профессии не забавы ради. Мы сюда деньги зарабатывать пришли. Чистое искусство — это прекрасно! Но лично я работаю в развлекательном жанре. У меня не было богатых родителей, мне никто ничего просто так не дал. Семья не обеспечила ни жильем, ни машиной, ни образованием. Это все обеспечила себе я сама, так как работаю за зарплату с 12 лет. Поэтому для меня рыночный спрос на мое амплуа критически важен. Я не могу позволить себе роскошь быть свободным художником. Я должна зарабатывать. И я это делаю.
— Получается, что такие хиты, как «Экспонат», —«золотая клетка», из которой зритель не хочет вас выпускать?
— Отчасти. Амплуа — это всегда клетка. Главное —понимать, когда ты в ней, и не забывать, что ключ все еще у тебя в кармане. По мере взросления я поняла: хочешь больше денег — играешь по правилам рынка.Хочешь творчества — делай свой проект, но тогда не удивляйся, что карман пуст. Сейчас как раз обдумываю концерт на свое сорокалетие, и есть мысль сделать дайджест пройденного пути и показать, куда иду дальше. Вот не так давно я сделала «прыжок в сторону», стала давать джазовые концерты с Квартетом Олега Бутмана — и это оказалось востребованным. Представляете? Так что я не заперта в условном «Экспонате». «Золотая клетка» — это не приговор, а инструмент. Творчество и коммерция могут сосуществовать вместе. Важно определить для себя, кто ты и зачем ты здесь.
— Вы работали с Сергеем Шнуровым и говорили, что он крутой конъюнк-турщик, хорошо предугадывает тренды. Когда в нем погасла та самая «волшебная лампочка», о которой вы упоминали?
— Волшебная лампочка, если разобраться, никогда не гаснет. Она просто переходит к другому. И это нормально. Все течет, все меняется. Скажем прямо: наш дуэт был великолепен. Коммерчески он был на сто процентов «туда» и в кассу. Сейчас сложно представить, ктодолжен встать на эту позицию, чтобы спустя 10 лет «Ленинград» взлетел в тот жепрайм. Может, Лера Кудрявцева? Может, Катя Гордон? Может, финалистка «Ну-ка, все вместе!» Варвара Ступина… Не знаю. Но я благодарна Сергею за тот опыт. Он научил меня очень многому. Я уже часть истории группы и не хочу это обесценивать. Даже если мы не работаем вместе.
— Вы спели «Экспонат» и практически стали амбассадором обувной марки ChristianLouboutin. Выходили на вас французы, когда поняли, какую бесплатную рекламу вы сделали их продукции?
— Они выходили на Шнурова. Но у нас к тому времени уже были довольно сложные отношения с ним. Где-то даже есть фотография с Топольницкой, Шнуровым и самим основателем бренда ChristianLouboutin. Меня на тот момент в «Ленинграде» уже почти не было, так что я, увы, формальным амбассадором бренда не стала. Но это для меня и не важно. Все и так знают, кто в России главный по лабутенам. (Улыбается.) Ведь так?
— А сами носите эти туфли, так круто воспетые?
— Да, первую пару купила еще до выхода песни. В Нью-Йорке, вроде в 2014 году, когда там все завалилоснегом до второго этажа, я, помню, пришла в бутик в трех спортивных костюмах, потому что совсем не была готова к такой холодрыге. Очень хотела пару Manolo Blahnik с квадратными пряжками, как у Керри Брэдшоу. Консультант лет пятидесяти сразу все понял и спросил, сколько мне лет. А потом сказал: «Когда тебе будет 35, придешь за своими первыми Manolo Blahnik, а сейчас купи вот эти лабутены». Это была практически кинематографичная сцена: заснеженный Нью-Йорк, крутой бутик и первый предмет настоящей роскоши, который я купила сама. Покупка была точно не про тщеславие, а про разрешение. Ты разрешаешь себе то, что раньше казалось недоступным. И это меняет тебя. А те бежевые лабутены до сих пор живы! (Улыбается.)
— Вы долго работали в жанре провокации. Верите, что настоящий артист должен выламываться из рамок, чтобы оставаться живым?
— Что значит «должен»? Никто никому ничего не должен. Ты можешь все бросить и уехать в деревню выращивать картошку. Знаю таких артистов, и сама иногда хочу уехать разводить курочек. Это личный выбор. Вчера разговаривала с бывшим управляющим делами одного известного предпринимателя. Он 30 лет занимался финансовыми активами, а теперь хочет заняться музыкой. Я ему сказала, что 30 лет занимаюсь музыкой, а теперь хочу заняться финансами. (Улыбается.) Провокация ради провокации —это диагноз. Провокация ради правды — это искусство. Я выбираю второе.
— Вы говорили, что получаете дофамин не из еды, а из работы и семьи. А что делаете, когда работа закончилась, семья ушла спать, и вы остались одна в тишине?
— Придется вспомнить, когда последний раз такое было. (Улыбается.) Это роскошь, которую я себе почти не позволяю в силу занятости. Даже не помню, когда я оставалась одна. Но тишина — это для меня не пустота, а пространство для творчества. А если тишины нет, я медленно истощаюсь.
— Вы говорили, что семья — место, где можно быть слабой. Вы умеете быть слабой?
— Лучше спросите у моего мужа! (Улыбается.) Когда ты женщина в индустрии, чтобы преуспеть, ты просто обязана отрастить определенные стальные части тела. Особенно если ты управленец. Особенно, когда стратегически управляешь хоть чем, даже собой. А вот дома я могу быть слабой. Хотя это даже не слабость, а доверие. Ты доверяешь родному тебе человеку настолько, что позволяешь себе оставить эти самые части тела за порогом. И это высшая форма близости. Я благодарна Сергею за то, что он всегда объемней меня в моменте, сильнее, мудрее. Он у меня такой большой, принимающий вид медведя, который всегда окутает своей силой, заботой и теплом. И это счастье — знать, что есть место, где ты можешь просто быть собой. Без брони. Без маски. Просто Алисой. Это бесценно!
— Сергей все так же стойко выдерживает издержки вашей профессии?
— Брак с артистом — это не только любовь. Это терпение и понимание. И если партнер понимает, что твоя работа — это твоя жизнь, то все остальное можно пережить. И, конечно, с возрастом мы становимся только мудрее. Он сейчас меньше ездит со мной на концерты, так как все уже посмотрел, оценил, познакомился со спецификой. Наблюдая за мной, он понял, что коллеги по цеху в упор не видят во мне женщину в привычном смысле: я для них скорее братан. (Улыбается.) И это тоже часть свободы. Я не обязана быть «женщиной» на работе. Я обязана быть профессионалом.
— Как вы отреагировали на перепевку «Экспоната» MIA BOYKA?
— Ну это же прекрасно! Жирная реминисценция — лучший комплимент. Пользователи Сети сделали много мемов в духе «Экспонат здорового человека», «Экспонат миллениала и зумера». Дуальность момента прошла как тренд. И это всем сыграло на руку. Видела, как классно замиксовали«Экспонат» Мии и мой. Вот и муж купил мне футболку «Экспонат руками не трогать». Я вообще не ревную к своим песням. Они уже мои. И если кто-то их поет — это значит, что они живут. Песня — это не собственность. Это энергия. И если кто-то ее подхватывает, это значит, что энергия продолжает работать.
— Вы выбрали псевдоним Vox — «голос» —в 17 лет. Что он означает для вас сегодня?
— Имя — это жене просто слово. Это код, который открывает дверь к тебе. И если код работает — неважно, красив онили нет. Главное — что заним стоит. Но уже, как говорится, поздно — заехано. (Улыбается.) Это уже бренд! Он приклеился. Когда говорят, что Алиса Вокс, «которая поет про лабутены», — это не означает, что мне больше гордиться нечем. Это просто якорная привязка, которая помогает сразу идентифицировать меня. А за этим паровозиком идет вся остальная история — богатая, разнообразная, со взлетами и падениями, экспериментами. И я не стыжусь своего псевдонима. Я его выбрала, и он стал мной. С другой стороны, кто знает? Может, когда-то я решусь на ребрендинг?
— Какой совет вы дали бы себе, 17-летней, которая только выбирает творческий путь?
— Тут будет не один совет. Первый: «Взрослые не всегда бывают правы». Второй: не бояться говорить «нет», если предложенное противоречит твоим внутренним устоям. Те, кто на тебя давит, скоро уйдут из твоей жизни, а тебе с этим жить.
А третье: «Ты умничка!» Мне мало кто это говорил по жизни, особенно в 17 лет. Так что я сама говорю это себе сейчас. Потому что самые важные слова мы должны научиться говорить себе сами. Никто не сделает это за нас. И если ты научился — ты спасен.
Евгений НИКОЛАЕВ
Фото: телеканал «Россия"
