Глеб Шевнин: многие мне говорят: «Ну давай, покажи школу Меньшикова»
В сериале «Извозчик», который идет на канале НТВ, герой Глеба Шевнина Паша — мастер авантюр: втягивает себя и других в передряги, а потом лихо выкручивается. Сам актер признается: в жизни бывает «еще интереснее, чем в любом сериале». Он не скрывает, что разочаровывался в профессии и собирался уйти, но остался. Не прячет личную жизнь, но и не создает инфоповодов. А еще его родители — врачи, которые в юности мечтали о творчестве, но не стали навязывать сыну медицину. В интервью «ТН» — о драках на съемках, любви к байкам, конкуренции с блогерами и спектакле «Пер Гюнт», который изменил его навсегда.
— В «Извозчике» ваш герой Паша — мастер втягивать себя и других в авантюры, а потом лихо выкручиваться. В реальной жизни ваша собственная «авантюрная жилка» создавала кому-то серьезные проблемы?
— Как по мне, авантюризм — это не смелость. Это неумение сидеть на месте, когда внутри все кипит. Платить приходится — да, но без этого кипения ты просто существуешь, а не живешь. Такова философия моего героя. В сериале в этом смысле все выкручено по максимуму. Но в жизни, наверное, бывает еще интереснее — такое, что ни в каком сериале не покажешь. Я нахожу точки соприкосновения с Пашей. Безусловно, иногда собственная глупость или жажда приключений создают ситуации, которые потом приходится решать. Хотя можно было их вообще не создавать. И это, наверное, главный парадокс взросления: ты понимаешь, что девять из десяти проблем ты придумал себе сам. Но без этих девяти жизнь была бы пресной. Согласны?
— Вам импонирует умение Паши не падать духом в любых ситуациях?
— Да, мне нравится не столько его авантюрная природа, сколько умение при этом сохранять позитивный взгляд на вещи. Оптимизм — это не когда все хорошо. Это когда ты даже в дерьме ищешь не причину утонуть, а доску, чтобы оттолкнуться. Для Паши проблемы как будто не существует — есть задача, которую нужно решить. Без паники, без самобичевания. Это очень здравый подход, которому я сам учусь до сих пор. Потому что обычно мы сначала накручиваем себя, а потом начинаем действовать. А он действует — и накрутки становятся не нужны.
— Есть ли у вас друг, похожий на Пашу, который втягивает в авантюры?
— У меня есть друг детства Никита. Когда ему было 16–17 лет, с ним постоянно случались приключения, причем было совершенно непонятно, с чего и как они начинаются. Ты просто оказываешься рядом — и раз! — и внезапно уже находишься в эпицентре лихих событий, а проследить причинно-следственную связь уже невозможно. Он часто привносил в наше общение какую-то авантюру, порой рисковую. И знаете, я благодарен ему за это. Потому что именно такие люди не дают нам закостенеть. Они как внезапный ураган — разрушают твои планы, но заодно сдувают паутину с крыльев. Друг-авантюрист — это не проблема. Это тренажер для твоей гибкости. Хочешь жить скучно — держись подальше. Хочешь ощутить полноту жизни — держись рядом.
— Говорят, вы с Евгением Миллером сами делали почти все драки и трюки. Был момент, когда что-то пошло не по плану?
— Условия были такие: сложные экшен-сцены, мало времени на подготовку, дублера найти трудно. Проще было делать самим. И мы справлялись. И была история с «Ладой-2114» — по сюжету мое основное средство передвижения. А я последний раз на механике ездил лет десять назад, когда дед на «шестерке» учил. Пришлось привыкать к «кочерге» заново. Но зато потом мы гоняли очень уверенно, поймали драйв. Это вообще отдельный кайф — когда актер делает трюк сам. Ты не имитируешь страх, ты реально на пределе. И зритель это чувствует. Я вам скажу по себе, что самый честный экшен — когда актер боится по-настоящему. Тогда и зрителю страшно. Искусственный страх всегда узнаешь по слишком правильной мимике.
— Вы говорили: «иногда нужно чувства отложить и просто действовать». А был случай, когда эмоции взяли верх — и вы пожалели?
— Да, и, к сожалению, не один раз. Когда ты молод, горяч, не всегда можешь отследить, где эмоции, а где необходимость. Если говорить про драки — самая лучшая драка это та, которая не состоялась. Это проверено многократно. Но были и бытовые ситуации, когда ты говоришь обидные слова людям, которые тебя любят. Вылетает слово — и потом не пришьешь. С опытом учишься паузе. Учишься дышать. Но этот навык, к сожалению, приходит только после того, как ты наступаешь на одни и те же грабли несколько раз. Давно понял: эмоции — это скорость. Разум — это руль. Если ты давишь на газ, но не крутишь руль — ты врежешься. Вопрос не в том, чтобы не чувствовать, а в том, чтобы чувствовать вовремя.
— Через год после ГИТИСа вы сразу же получили главную роль в сериале. Это ваша заслуга, везение или нужный типаж в нужное время?
— Все вместе. Как наш мастер Олег Евгеньевич Меньшиков говорил, должны сойтись звезды. Внешность, типаж — от этого никуда не денешься, каким бы талантливым ты ни был. С продюсерской точки зрения, брать актера одного типажа на неочевидную роль — это всегда риск. Но мастерство, школа, знания должны быть на первом месте. Я считаю, 50 процентов профессии — это удача. Но наша удача — это не случайность. Это момент, когда подготовка встречается с возможностью. Если ты не готов — никакая удача не поможет.
— Сейчас у вас в фильмографии в основном боевики и криминал. Не боитесь прилипшего ярлыка «крутого парня с улицы»?
— Честно говоря, я не думаю, что на данный момент занял какую-то определенную нишу. Типаж — это не приговор. Это отправная точка. Другое дело, что от нее можно пойти в разные стороны, а можно всю жизнь бегать по кругу стадиона. Проблема заложников типажа — это когда тебя перестают видеть в другом. У меня этого пока нет. Хотелось бы избежать такой истории в будущем. А получится или нет — опять же, как звезды сойдутся. Я еще в самом начале пути. Неизвестно, что будет дальше. Рано говорить о заложничестве — это роскошь тех, кто уже выбрал, а я пока выбираю.
— Ваш выбор проектов — это осознанная стратегия или реакция на то, что прилетает?
— Бывает, я отказываюсь от кастингов. Иногда зовут, потому что хотят именно тебя — режиссер видит, пробует — это всегда радует. А иногда зовут по принципу «всех подряд». Читаешь сценарий, а персонаж старше тебя на десять лет. Возникает вопрос: зачем я там? Идешь на пробы, режиссер тебя видит впервые и понимает, что кто-то ошибся в цепочке решений и заслуживает волшебного пенделя. (Улыбается.) Когда мне интересен проект, я читаю сценарий целиком, а не по диагонали, разбираю персонажа, подхожу с предложениями. А есть проекты «на потоке» — вроде нормально, почему бы и нет? Но сценарий всегда сильно отличается от того, что мы видим на экране. Тут с холодным расчетом не угадаешь. Я ставлю на интерес. Если меня зацепило — я буду биться. Если нет — даже за большие деньги выйдет фальшиво. Расчет в творчестве — иллюзия. Ты можешь просчитать гонорар, но не можешь просчитать, зажжет ли тебя роль. А без огня все равно будет видно, что ты подделка.
— Сегодня многие актеры пашут 24/7, чтобы закрепиться в профессии, откладывая личную жизнь на потом. Как вы решили это уравнение?
— Я не сидел и не решал уравнение. (Улыбается.) Да, я сейчас больше сконцентрирован на работе. Время непростое: любая медийная личность — актер, певец, блогер — считается успешной по умолчанию. Но это же не так! Не зная элементарных ремесленных основ, как можно снять кино? Нельзя! Но ведь снимают. И эта гонка — и среди профи, и среди непрофи — расширяется. Это вызывает тревогу: а не останешься ли ты без куска хлеба? Что делать — никто до конца не понимает. Я выбрал работать, а не паниковать. И надеюсь, что профессионализм когда-нибудь снова станет главной валютой. Рынок не разбирает, учился ты или нет. Рынок разбирает, смотришься ты или нет. Но долго смотреть на пустышку невозможно — рано или поздно зритель начинает чувствовать, что ему подсунули пустышку.
— Ваш учитель Олег Меньшиков, посмотрев премьеру «Гамлета» в МХТ, сказал, что пора артистам взять ответственность за плохие проекты. Вы согласны?
— Думаю, он имел в виду театр. Театр живет по другим принципам, чем кино. Кино у нас продюсерское, и я даже не представляю, каким образом актер может повлиять на киноиндустрию со своей позиции. Мы не заказываем сценарии, не утверждаем бюджеты. В театре — другое: там спектакль держится на артистах каждый вечер. Там ты можешь сказать «нет» плохому материалу. В кино — твое «нет» просто означает, что возьмут другого. Поэтому ответственность актера — выбирать то, где он не врет. А за все остальное пусть отвечают те, кто принимает решения. Ответственность артиста, я считаю, не в том, чтобы исправить всю индустрию. А в том, чтобы не участвовать в том, что ты считаешь позорным. Иногда единственный способ повлиять — это отказаться.
— О вашей личной жизни в открытых источниках почти ничего. Это осознанная защита?
— Можно сказать и так. Какое-то время не было стабильности. Сейчас есть спутница. Я не то чтобы скрываю — просто пока не создавал из этого инфоповода. Кто знает, тот знает. В профессиональной среде люди в курсе. Я уже и женился, и разводился — все было. Сейчас я больше сконцентрирован на работе, на достижениях в профессии. Личное — не приоритет на данном этапе. Но это не значит, что его нет. Публичность не обязывает тебя выкладывать душу на стол. Можно быть открытым в кадре и закрытым за его пределами. Это не шизофрения, это элементарная социальная гигиена.
— Ваши родители — врачи. Они до сих пор надеются на белый халат или уже смирились?
— Разочаровывался ли я в выборе? Конечно. Как и многие творческие люди, я собирался уходить из профессии и возвращался. Родители всегда поддерживали. Никакого прессинга не было. Папа, несмотря на то, что был главным невропатологом области, хотел стать художником. Он рисовал и отправлял свои картины в Тбилисскую академию художеств — и его приняли! Но его мама сказала: «Мужчина должен иметь ремесло». Он пошел в медицину. Мама хотела быть режиссером, но в Советском Союзе бытовали стереотипы и какие-то авторитетные люди ей сказали: «Режиссер может быть только мужчина». И она тоже стала врачом. А меня они никогда не склоняли к продолжению профессиональной династии. Я сам по инерции двигался в сторону медицины — изучал биологию, химию. Но в какой-то момент понял, что это не мое. Родители поддержали. И до сих пор радуются моим успехам и переживают неудачи. Самое ценное, что родители могут дать, — это не готовый путь. А разрешение искать свой. Даже если сами они этого разрешения не получили.
— Процесс сепарации: было ли вам тяжело в Москве без семьи?
— Конечно! Я переехал в Москву не из другого города России, а из другой страны! Огромный мегаполис, ноль социальных связей — это тяжело. В большом городе без «своего» человека ты как без компаса. Кто-то должен сказать: «Ты не сходишь с ума, это просто жизнь». И если ты нашел такого — держись. Хорошо, что рядом оказался именно такой человек — Настя, мы познакомились на подготовительных курсах во ВГИК и до сих пор общаемся. Это один из самых близких мне людей. Мы оказались очень похожи внутренним миром, работаем в одной сфере, понимаем нюансы, можем сопереживать.
— Опишите свой внутренний мир несколькими словами.
— «Ничего не понятно, но очень интересно». На данном этапе так. (Улыбается.)Это, наверное, и есть взросление: ты перестаешь делать вид, что все контролируешь. Признаешь хаос — и внезапно становится легче. Потому что не надо тратить энергию на поддержание иллюзии порядка. Самое честное состояние в моем возрасте — не «я все знаю», а «я ничего не знаю, но мне любопытно, что дальше». В этом и есть драйв.
— Бывало, что режиссер с иронией говорил: «Ну давай, покажи мне школу Меньшикова»?
— Иронично так много кто говорит. В том числе Сережа Краснов, режиссер «Извозчика». Он вообще большой поклонник Меньшикова. В основном все относятся с пиететом и уважением к Олегу Евгеньевичу — это легенда! Часто интересуются, как он преподает, как работает в театре. Но чтобы манипулировали этим фактом — нет.
— Чаще вспоминаете его советы или делаете наоборот?
— Определенная переоценка происходит после выпуска — это факт. Наступает суровая реальность: то, что в теории рассказывали, оказывается никому не нужным, тебя не отрывают с руками и ногами. Сначала ты это слушаешь, потом — проживаешь. И начинаешь относиться иначе. Но почти все, что он говорил, находит отклик до сих пор. Например, после показа отрывков Меньшиков как-то сказал: «Почему вас интересует мнение всех? Выберите двух-трех человек, мнение которых для вас авторитетно. А спрашивать толпу — это к тревоге и непониманию». Я до сих пор так делаю. Не спрашиваю у всех. Потому что всеобщая любовь — миф, а всеобщая критика — тоже. Важно только то, что говорят те, кому ты доверяешь. Если ты будешь слушать всех, ты сойдешь с ума или перестанешь что-либо делать. Такой фильтр — не роскошь, а инструмент выживания в творчестве.
— Почему ушли из театра Ермоловой? Не страшно, что без постоянной сцены навыки заржавеют?
— В какой-то момент мне показалось, что нужно двигаться дальше. Не потому, что мне не нравилось то, что было. Просто захотелось выйти из зоны комфорта, попробовать новое, узнать других людей, как еще бывает. Зона комфорта — это не про безопасность. Это болото. Тепло, уютно, но не движешься, обрастаешь тиной. А остановился — начинаешь тонуть. Страх был, но он оказался ложным. Навыки не ржавеют, если ты постоянно в работе. Просто работа меняет форму.
— Была ли роль, после которой вы вышли другим человеком?
— Да, спектакль «Пер Гюнт» в Театре Ермоловой, где я играл заглавную роль. До сих пор в разных жизненных ситуациях я мысленно возвращаюсь к нему. Смотрю на смыслы, которые мы вкладывали, через призму нового опыта. Это же история всей жизни человека — от юности до старости, от любви до предательства, от побед до крушений. Невозможно сыграть такую роль и остаться прежним. Что-то внутри перестраивается навсегда. Бывают роли, которые ты играешь. А бывают — которые играют тебя. С «Пер Гюнтом» было второе. Я вышел со сцены, но часть меня осталась там — и часть того спектакля осталась во мне.
— Вы говорили: «пока мы живы — все проблемы решаемы». А что для вас сегодня выглядит как нерешаемая проблема?
— Если отмести эмоции, которые иногда возникают как реакция на события, — нерешаемых ситуаций нет. Есть очень сложные, есть болезненные, есть такие, которые требуют времени. Но нет таких, из которых нет выхода. Пока ты дышишь — ты можешь действовать. А можешь не действовать — и это тоже выбор. Но проблема не решится сама. Это я точно усвоил. Нерешаемая проблема — это та, которую ты перестал пытаться решить. Как только ты сдался — она становится нерешаемой. До этого она просто сложная.
— Если бы завтра пришлось уйти из профессии — чем бы занялись?
— Мне интересно режиссерское кресло и продюсерское. Буду двигаться в этом направлении. А если вообще уходить из сферы — я люблю мотоциклы. Байк — это не транспорт. Это разговор с ветром. И иногда он опаснее, чем любой трюк на съемках. Но именно поэтому ты чувствуешь себя живым. Позапрошлый сезон я попал в ДТП не по своей вине — автомобилист поехал на красный. К счастью, все обошлось, но мотоцикл восстановлению не подлежит. До сих пор суды по компенсации. Но желание гонять не отбило. Если уйти — придумал бы что-то, связанное с мотоциклами, экстримом, путешествиями. Что-то романтическое.
— Заглянем на десять лет вперед: кем вы себя видите?
— Через десять лет — это 37 получается? Хотелось бы занять нишу не в смысле типажа, а в смысле значимости в индустрии. И в актерской, и, возможно, в продюсерской. Заниматься любимым делом, снимать то, что хочется, и сниматься в том, в чем хочется. Не бегать за каждым предложением, а выбирать. И чтобы мои будущие дети смотрели на меня не как на человека, который вечно пропадает на работе, а как на того, кто нашел свое дело и счастлив. Это, наверное, главный маркер успеха — не количество ролей, а качество жизни вокруг них. Через десять лет я хочу не просто быть известным. Я хочу быть тем, кто сам решает, в чем участвовать. И чтобы дома меня ждали не из вежливости, а с нетерпением.
Евгений НИКОЛАЕВ
Фото: из личного архива Глеба Шевнина, PR НТВ
