Кирилл Кяро: план «Б» давно перешел в план «Я»
В онлайн-кинотеатре Okko стартовал новый детективный триллер «Черная графиня». В Москве и Петербурге вот уже год гремит сенсационное театральное событие. Уникальный формат смывает границу между художественным вымыслом и действительностью. Каждый спектакль ― штучная работа, созданная под конкретного зрителя и продуманная до мелочей целой командой сценаристов, психологов и актеров под руководством талантливого режиссера, поставившего уже 11 успешных представлений подряд.Действие разворачивается в старинном особняке начала XIX века, вдали от цивилизации, куда зритель доставляется на вертолете. 12-е шоу начинается, но в этот раз все идет не по сценарию, что приводит к трагической гибели одного из актеров. Труппа, администрация и зритель оказываются изолированными от внешнего мира, и движущей силой сюжета становятся человеческие пороки и слабости. Начинается новый спектакль, в котором нет главных и второстепенных действующих персонажей, а на первый план выходит каждый отдельно взятый человек, его личная ответственность за себя и судьбу окружающих.
Кирилл Кяро играет человека, который платит за иллюзию контроля, но оказывается в ловушке хаоса. В жизни же актер выбирает обратное: он отказывается от видимости контроля над общественным мнением, славой, имиджем — чтобы сохранить внутреннюю свободу. Для него профессия — не представление, а исследование. Исследование правды, даже если она неудобна. Исследование человека, даже если он циник. Исследование себя, даже если это требует молчания, уединения и отказа от «шума».Именно в этом — его подлинный контроль.
«Черная графиня» — это не только про загадки и расследования, но и про психологическое напряжение, где каждая деталь может оказаться ключом к разгадке. Такие проекты держат в тонусе до самого финала, а после просмотра еще долго хочется обсуждать повороты сюжета.
— Ваш герой Борис в сериале платит огромные деньги за то, чтобы быть единственным зрителем спектакля. А что для вас, как для актера, является той «неоплатной» ценностью, ради которой вы соглашаетесь на роль?
— Прежде всего — материал. Интересная идея, сильный замысел, режиссер, с которым хочется работать. И, конечно, сама роль. Она должна быть небанальной, желательно непредсказуемой — и до конца непонятной мне. Чтобы даже в процессе съемок оставались тайны персонажа, которые я еще не разгадал. Борис — человек рациональный, привыкший все просчитывать, — вдруг бросается в странное, небезопасное приключение. Зачем? Это одна из первых загадок истории. И именно такие вопросы заводят меня. Для меня главная плата за роль — не гонорар, а возможность задавать себе вопросы, на которые нет готовых ответов. Потому что только в поиске рождается правда — и на экране, и внутри.
— В «Черной графине» авторы стирают грань между постановкой и реальностью. Был ли момент на съемках, когда вы сами почувствовали, что эта граница исчезла — и роль начала влиять на вас вне кадра?
— Если бы я это почувствовал, боюсь, мы с вами сейчас разговаривали бы в психушке. (Улыбается.) Нет, слава Богу — все, что происходит в кадре, остается в кадре. Грани могут размываться, но стоит прозвучать команде «стоп» — и начинается анализ: режиссерский, партнерский, собственный. А когда звучит «снято», ты сразу переключаешься на следующую сцену. Хотя жанр у нас мрачный, снимали мы весело, азартно, с удовольствием. Страшно почти не было — скорее смешно.Профессия актера — это не потеря себя, а игра с гранями. И настоящий мастер не растворяется в роли, а учится возвращаться — целым, живым, с чувством юмора.
— Ваш миллиардер — наблюдатель, который становится участником. А в жизни вы скорее изучаете ситуацию со стороны или предпочитаете сразу включаться в действие?
— Бросаться сломя голову — к сожалению, не мое. И неинтересно получать шишки, не понимая — от кого и за что. Я люблю сначала изучить правила игры. Только тогда появляется настоящий интерес к самой игре. Жизнь — не импульс, а стратегия. И самые интересные ходы делаются не в пылу, а после тишины, в которой ты услышал правила.
— Сериал исследует тему контроля: режиссер теряет управление, зритель оказывается в ловушке. Что для вас значит «потерять контроль» — в профессии, в творчестве, в жизни?
— В нашей профессии есть особые моменты, когда ты сознательно отпускаешь контроль — и тебе самому становится интересно, куда тебя унесет. Это вершина актерского счастья: когда ты не выстроил заранее, как сыграешь сцену, а просто живешь ее здесь и сейчас. Но такое возможно только тогда, когда ты досконально проработал обстоятельства, задачи, сверхзадачу персонажа, договорился с режиссером и партнерами. Чем точнее подготовка — тем чаще случаются эти мгновения свободы. Это и есть вдохновение. Ради него мы и работаем. Так что «потеря контроля» — при условии глубокой подготовки — это не хаос, а дар. Ведь истинная свобода рождается не из хаоса, а из дисциплины. Только тот, кто знает правила, может позволить себе их нарушить — и создать чудо.
— Как вы работали с образом человека, для которого все — спектакль? Было ли сложно найти в этом персонаже человеческое, а не только циничное?
— А почему вы думаете, что у циников нет ничего человеческого? Кто-то сказал: «Циник — это разочаровавшийся романтик». И все человеческое ему не чуждо. Более того — именно боль, разочарование, утрата делают его таким. За маской расчета часто скрывается раненая душа. Цинизм — не отсутствие чувств, а их защитная броня. И чтобы сыграть такого человека, нужно не осуждать его холодность, а услышать ту боль, которую он больше не может показывать.
— После «Нюхача» вас часто ассоциируют с образом интеллектуала-одиночки. Эта ассоциация-стереотип помогает или мешает вам в новых ролях?
— Ни то, ни другое. Я об этом не думаю. Да, было несколько ролей консультантов, расследующих преступления, — но обстоятельства, методы, внутренний мир героев всегда разные. Профессия может совпадать, а человек — никогда. Стереотип — это ярлык, который клеит зритель. Но актер знает: за каждой похожей профессией — уникальная душа. И именно ее он ищет в работе.
— Вы много играете людей, которые сталкиваются с моральным выбором, как в той же «Черной графине». А в жизни: что для вас предательство — это поступок или намерение? И возможно ли, на ваш взгляд, простить предательство — не «забыть», а именно отпустить, чтобы оно не отравляло изнутри?
— Предательство — это, безусловно, поступок, а не намерение. В мыслях можно фантазировать что угодно — бороться с ними или лелеять. Но пока нет действия, никто не вправе бросать в тебя камень. Как сказано в одной известной книге: «По делам узнаете их». А прощать? Мне кажется — надо прощать. Люди несовершенны, они как дети малые. Кто-то говорил так. Поэтому, если можешь — прости. Не ради другого, а ради себя самого. Чтобы не носить этот груз дальше.Прощение — это не слабость, а освобождение. Ты не оправдываешь поступок — ты отказываешься быть его заложником.
— Театр и кино для вас — разные языки или разные диалекты одного ремесла? Что сложнее: удержать внимание одного зрителя в особняке или миллиона — у экрана?
— Театр и кино — разные искусства. И существование актера в них, на мой взгляд, принципиально различно. Но объединяет их одно: правда. Правда существования и сила замысла, способного вызвать зрителя на честный живой разговор. И тогда история будет важна — будь то один человек в зале или миллион у экрана.Зритель — всегда один. Даже если их миллион. Потому что каждый смотрит глазами своего сердца — и именно с этим сердцем ты и говоришь.
— Вы окончили Щукинское училище и работали в серьезных театрах. Что из театральной школы вы до сих пор используете в киносъемках, где часто снимают дублями и крупными планами?
— Разбор пьесы или сценария — и разбор роли. В театре и в кино методы одни и те же. Чем глубже и подробнее ты прорабатываешь материал, тем интереснее будет на сцене или на площадке. Крупный план не прощает фальши — но и театр тоже. Просто в кино правда должна быть микроскопической, а в театре — объемной. Но суть одна: ты должен верить в то, что делаешь. Школа учит не жестам, а вере. И если ты веришь — зритель поверит даже в шепот на огромной сцене или в молчание в кадре крупным планом.
— Если бы вы могли поставить себе один экспериментальный спектакль — без бюджета, без цензуры, только вы и зритель — о чем бы он был?
— О счастье, любви, надежде. Исследование этих трех чувств. Хотя… здесь, конечно, не хватает еще одного — Веры. Но это уже тема для второго, отдельного спектакля. В мире, полном триллеров и страхов, самое смелое, что можно сделать, — это говорить о светлом. Потому что надеяться — уже акт сопротивления.
— У вас за плечами более 100 ролей, вы видели, как менялся российский сериал: от формульного к психологическому. Что, на ваш взгляд, мы сейчас теряем, а что наконец-то обретаем?
— Он и тогда бывал формульным, и сейчас бывает психологическим — и наоборот. Были шедевры и в нулевых, и сегодня. Но в целом качество, кажется, растет. Хотя… мой личный пик — это период до начала 2020-х. Дальше возникает ощущение инерции. Надеюсь, это лишь мое субъективное впечатление — и впереди нас ждет новый подъем. Иногда искусство замирает не от упадка, а от накопления. И тишина перед новым вдохновением — тоже часть творческого процесса.
— Ваша система координат: это защита от внешнего шума — или осознанный выбор в пользу того, что действительно важно? И как вы понимаете, что «действительно важно» — в моменте или постфактум?
— И то, и другое. Это и защита от «внешнего шума», и осознанный выбор того, что на данный момент — по моему сугубо субъективному взгляду — действительно важно. Понимаю я это и в моменте, и постфактум. И это понимание может меняться. Мы же все — существа несовершенные. И имеем право на ошибку. Главное — складывать их в копилку опыта. Были такие моменты — и есть до сих пор. И, наверное, будут. Но именно они делают путь живым — не идеальным, но настоящим. Жизнь — не прямая линия, а спираль. Ты возвращаешься к одним и тем же вопросам, но каждый раз — на новом уровне. И в этом — твоя зрелость, твоя свобода, твоя правда.
— Вы переехали из Таллина в Москву, сменили театры, стали отцом в 43 года — и каждый раз это был не спонтанный шаг, а, как вы говорили, «созревание». Был ли в вашей жизни момент, когда вы поняли: «Если не сейчас — то уже никогда»?
— Конечно. Один из них — переезд в Москву. Вовремя сказал себе: «Сейчас или никогда». Если бы решил переезжать позже, никуда бы не переехал.
Но есть, конечно, моменты, которые упустил. Вспоминая их, я утешаю себя мыслью: значит, так должно было быть. Время приходит не тогда, когда мы его ждем, а когда мы к нему готовы — даже если сами этого не осознаем. Иногда упущенный момент — это не провал, а отсрочка. Жизнь знает, когда ты будешь готов принять то, что сейчас еще разобьет тебя.
— Как вы отличаете страх, который держит, от интуиции, которая предостерегает?
— Думаю, никак. Это зависит лишь от того, как ты назовешь свое чувство. Хочешь успокоить себя — назовешь мудростью или интуицией. Хочешь мучиться совестью — назовешь страхом. И оба названия будут правдой. Одно ободрит, другое разрушит — но суть одна: это разговор с самим собой о том, готов ли ты сделать шаг. Страх и интуиция — две стороны одного зеркала. И то, что ты в нем увидишь, зависит не от отражения, а от того, готов ли ты взглянуть на себя честно.
— Ваш герой в «Черной графине» привык контролировать сценарий. А как вы сами относитесь к непредсказуемости? Есть ли у вас «план Б», когда все идет не по замыслу?
— Мой герой не контролирует сценарий — он его не знает. Борис приехал туда, чтобы забыться, поиграть, увлечься загадкой. Что до плана «Б»… Знаете, сейчас бывает так стремительно меняется реальность, что и с планом «А» разобраться не успеваешь. План «Б» давно перешел в план «Я» — живой, гибкий, рождающийся из момента. Когда мир перестает подчиняться сценарию, остается только одно: научиться писать его на ходу — каждым своим шагом, каждым дыханием.
— Что для вас важнее в работе: чтобы зритель понял вашу мысль или чтобы он почувствовал то, что вы не проговорили вслух?
— И то, и другое. Но главное — чтобы у зрителя возникли собственные ассоциации, образы, связанные с его жизнью. Чтобы после спектакля или фильма у него начался разговор с самим собой. Мне кажется, именно за этим зритель и приходит в театр или кино — не за ответами, а за вопросами, которые он задаст себе. Искусство не дает ответов — оно зажигает в человеке внутренний свет, и в этом свете он сам находит то, что искал.
— Ваша дочь Мира, по вашим словам, «неординарная личность». Что вы как отец стараетесь в ней сохранить, а чему — мягко научить?
— Мира, мне кажется, сейчас очень счастливый человек. Совершенно не сломленный жизнью, бытом, невзгодами. Она верит в сказочных героев, в принцев, в друзей, в маму и папу. И я очень хочу, чтобы эта вера жила в ней как можно дольше. В то же время нужно потихоньку готовить ее к тому, что мир не делится на черное и белое — есть оттенки. Что чтобы чего-то добиться, надо очень захотеть и постараться. И что важен не только результат, но и сам путь. Детская вера — хрупкий цветок, который нельзя ни спрятать под стекло, ни выставить под ливень. Нужно лишь создать вокруг него такой свет, чтобы он сам научился расти сквозь тени.
— Вы поете дочери удмуртские напевы, включаете ей Чайковского. Музыка для вас — способ заполнить тишину или, наоборот, углубить ее? И есть ли у вас ритуал: как вы «выходите» из роли, когда съемки закончились, а герой еще звучит внутри?
— Да, пою и включаю Чайковского — но не всегда Мира хочет это слушать. И теперь приходится считаться с ее желаниями. Что до выхода из роли… Музыка для меня — не заполнение тишины, а ее углубление. Это способ услышать себя. А выйти из роли помогает время и расстояние. Иногда достаточно молчаливой прогулки. Герой уходит не тогда, когда ты закрываешь сценарий, а когда ты находишь в себе того, кто останется после всех ролей, — самого себя.
— Есть ли у вас правило: кого пускать «за кулисы жизни», а кого оставлять в зрительном зале?
— Да, есть жесткое правило: за кулисы личной жизни я никого не пускаю. Театр и кино — это профессия. А жизнь — это святое. И смешивать эти миры опасно: можно потерять и то, и другое. Кулисы — не место для зрителей. Там живут не образы, а человек. И если ты отдашь его на растерзание — однажды обнаружишь, что играть уже нечем.
— Вам, после работы в кадре, где все — игра и импровизация, хочется иногда создать что-то материальное, «неисполнительское»? Или ваше хобби — это, наоборот, полное бездействие: рыбалка, прогулка, молчание?
— В идеале — путешествия. Это лучший способ отключиться и переключиться. Правда, сейчас ловлю себя на мысли, что путешествую все реже. Видимо, пора нагонять упущенное. Путешествие — это не бегство от себя, а встреча с собой в новых координатах. Там, где нет привычных ориентиров, ты впервые слышишь свой настоящий голос.
— Как вы понимаете, что сейчас вам нужно: включиться в новое дело или просто выключиться из всего?
— Бывает необходимо просто выключиться. Лыжи, велосипед, рыбалка — все зависит от предыдущей работы: была ли она нервной, где проходила. Мы на съемках тоже много путешествуем. В общем, стараюсь уйти от шаблонов и разнообразить отдых, насколько позволяют обстоятельства. Тело знает ответ раньше разума: когда оно просит тишины — не спорь с ним. Иногда самое продуктивное дело — это ничего не делать.
— Если бы через 10 лет вы могли дать себе сегодняшнему один совет — не о карьере, а о состоянии — что бы вы сказали?
— То, что говорю себе и сейчас: не трать время. Больше читай. Смотри кино, спектакли. Учись. Учи языки. И береги время для близких. Потому что карьера приходит и уходит — а люди остаются. И именно они делают нас теми, кто мы есть. Время — единственная валюта, которую нельзя заработать обратно. И самый дорогой обменный курс — минута, проведенная с теми, кого любишь.
фото онлайн-кинотеатра Okko
